– Вчера Киршау к нему приезжал!
– Живот, что ли, вспучило?
– Нет! А сегодня этому самому Пушкову Тоннер самолично наставления давал. Кого опросить да что повызнать!
– Два сапога пара! Ладно! Киршау я на себя беру. А вот с Тоннером как-нибудь сам, Борис Львович! Не зря ж я тебе полтораста рублей в месяц отваливаю!
– Так я…
– Ты молодец! Не спорю! Что надо – видишь, что не надо – не видишь. Золото, а не судебный медик! А Тоннер нам с тобой мешает! Мне-то до него добраться тяжело! А ты и живешь рядом, и жмуриков вместе чикаете.
Трупный яд, туда-сюда…
Борис Львович вмиг облился холодным потом:
– Нет! Никак! Он аккуратный, всегда в рукавицах!"
"– Боишься! Понимаю! – Петр Кузьмич задумался. – Ну тогда письмецо подметное состряпай! Такое, чтоб на всю жизнь запомнил, как лезть в чужие дела! Давай, давай! Иди! Мне на службу пора!
Глава восемнадцатая
Измученный вчерашними приступами живот хотя и побаливал, но вполне терпимо.
Выкушав овсянки и испив кофия, Ирина Лукинична вызвала дворецкого с поваром, чтобы устроить им взбучку и дать указания, но ворвавшийся следом Владимир велел челяди убираться.
Таким племянника Ирина Лукинична не видела никогда. Всегда с иголочки одетый, аккуратно причесанный, благоухающий самой модной кельнской водой, Владимир сегодня напоминал запойного помещика: одет в старый, весь в пятнах, халат, волосы торчат, как иголки у ежика, глаза пылают беспокойным огнем.
Выслушав Владимира, Ирина Лукинична не поверила, двадцать раз переспросила:
– А сама-то что говорит?
– Даже отпираться не стала! «Да, – говорит, – полюбила этого Курицына…»
– Кислицына, – машинально поправила Ирина Лукинична.
– «Согрешила и ни капельки не раскаиваюсь!»
– Бог мой! И в кого она такая?
– А то не догадываетесь? Дальше – больше! Я ей вкрадчиво: что делать собираешься, как грех от людей прятать? А она с улыбочкой: «Никак! Я-де Курицына люблю…»
– Кислицына…
– «Собираюсь с ним сбежать! Только нам деньги нужны! Сто тысяч!» Я охнул, за сердце схватился.
