«Ох, и прижимист, пархатый!» – ругнулся про себя Макар, но согласился:
– Лады! Обер-полицмейстер в карете сидел!
– Киршау? – черные глаза Шнейдера повылезали из орбит.
– Во-во!
В волнении Шнейдер кругами заходил по двору. Это что ж получается? Во что он влип? Яхонтов уверял, что признать убийство самоубийством – приказ начальства. Обманул? Или пристав постарел и куда дует ветер, уже не чует? Крайним ведь он, Шнейдер, окажется. Ребенку ясно, что удушили. Струной ли, проволокой, веревкой – дело десятое.
Накинув сзади, убийца перевернулся вокруг оси и переломал жертве позвонки. Способ от турков известный. А потом забрался на книжную лестницу, да и подвесил бедолагу.
Макар завороженно наблюдал за Шнейдером. Не забудет ли про сорок копеек? Кашлянул для порядка.
– Вот что, – склонился над ним Борис Львович, – на тебе рубль. И каждый день будешь рубль получать. Но за Тоннером гляди в оба. Что делает, а особенно кто к нему приходит или приезжает. Если в город Тоннер поехал – сразу мне докладывай.
Макар от радости снова на живот плюхнулся, лбом оземь стукнул. Вот оно, счастье-то!
Глава десятая
Будто заново родилась Софья Лукинична! Давненько она двенадцать часов кряду не спала! А сил-то, сил сколько! Обычно Дунька пощечиной отделывалась, а сегодня и пощечину, и пинок получила: битый час корсет затягивала, кобыла неповоротливая! Из-за нее Софья Лукинична на общий завтрак опоздала. Ох, и скучно кушать в одиночку! Сил-то сегодня через край, всем бы аппетит испортила! Адаму спасибо – лекарство дал хорошее.
Жаль, сам на ночь не остался.
– Почему кофе холодный?"
"Никанорыч успел рукавом закрыться, иначе кипяток обварил бы ему лицо. Следом Софья Лукинична запустила фарфоровой чашечкой, за нею просвистело блюдечко. Увертываясь от посуды, Никанорыч мотал головой, не переставая улыбаться. Подниматься Лаевской было лень, поэтому кулаком в живот получил не дворецкий, а подававший завтрак лакей.
Так удачно согнулся, что еще и за волосы она его потаскала!
На шум вбежала Ирина Лукинична:
– Софушка! Что стряслось?
– Слуг уму-разуму учу!
Ирина Лукинична увидела разбитую чашку из любимого сервиза – еще матушка покойная из нее пила – и всплеснула руками:
– Посуду-то зачем бить?
– Это не я! – быстро оправдалась Софья Лукинична. – Это все они! Руки у них из задницы растут! Вели всех высечь!
– Ай-ай-ай! – запричитала Ирина Лукинична.
