— То есть ты не знала, что я работаю на Голубева, когда спала со мной? — он поворачивается и смотрит на меня. Либо у меня галлюцинации от недосыпа и стресса, либо его светлые глаза темнеют, столько негативного в этом прямом взгляде. Следом я понимаю, что его борода вновь аккуратно подстрижена. А в роковой день суда он был выбрит начисто. Для меня, наверное… потому что мне было больно. Он собирался ласкать меня там, больше не раня. Боже, насколько же было хорошо тогда, настолько ужасно сейчас! Горько от этого, на языке привкус абсолютной, леденящей душу безнадежности.
Пауза затягивается, мои глаза расширяются от прямого вопроса в лоб. Он ждет ответа.
— Знала, но…
— Потому и спала? Чтобы я кинул доверителя, так как мне понравилось трахать его жену? Часто ты решаешь вопросы таким образом?
— Бывшую жену. Нет, не для этого. И нет, не решаю.
— Чего же ты добилась тогда? Вы с Оксаной меня в какое положение ставите? Это проверка или что-то в этом роде? Ты какого поведения от меня ожидала, Яблочки? — больно режет прозвище.
Словно две реальности пересекаются, ломая друг друга.
— Ты узнал меня и все равно указал на фальсификацию.
— А не должен был? — его интонации барабанят по нервам, он не нападает на меня, не повышает голоса. Не пугает физически, в отличие от Влада, но тем не менее разбивает отчаянно колотящееся сердце. Оно кровоточит прямо сейчас, отчаянно стучит в груди. Я мечтаю о том, чтобы он обнял и заверил, что все будет хорошо. Это единственное, о чем я могу думать.
Ради чего я на все готова. Хочу быть с ним. Только с ним.
И он читает это в моих глазах, от которых не отрывается. Я открываюсь ему, давно сорвала маску безразличия. Но он отказывается видеть что-либо, кроме обмана. Достает сигарету и, не спрашивая разрешения, прикуривает. Опускает стекло, затягивается и выставляет руку на улицу. Несмотря на все усилия, дым заполняет машину и мне становится душно и холодно одновременно. Андрей произносит:
— Сообщения вы вместе придумывали? — и снова затягивается.
— Нет, конечно! — я даже вздрагиваю.
— Хотя бы когда мы разговаривали, была не громкая связь? — на его лице мелькает уязвимость, и меня осеняет, почему он так сильно злится. Считает, что мы с Оксаной смеялись над ним все это время.
— Нет, клянусь тебе. Мы всегда общались наедине, она ничего не знает. Практически ничего, — замечаю, что его глаза чуть расширяются.
— Снова лжешь, — говорит бесстрастно.
