Слово Императора

Но, конечно, всех озадачило не столько это, сколько… Цвет одежды может быть сиюминутной прихотью, а клятва – уже очень серьезный шаг, ее невозможно отменить. Руамар, может, мы перенесем это мероприятие на другой момент? – не выдержал Мунар, потому что император в этот момент рывком перетянул меня к себе на колени, прижавшись губами к шее.

– Я вам мешаю? – раздраженно откликнулся оборотень.

– Мунар опасается, что мы мешаем тебе, – дипломатично возразил самый старший из присутствующих.

– Когда это случится, я вам скажу.

Знакомьтесь, вы здесь для этого, – огрызнулся император.

И мы, неуверенно переглянувшись, начали знакомиться. Можно подумать, у нас был выбор!

Спонтанно принятое решение абстрагироваться от разговора неожиданно вытащило меня из того тупика, в который я сам себя загнал, устроив эту встречу прямо сейчас.

Когда я планировал позвать «в гости» группу тех, кого с некоторыми допущениями мог назвать друзьями, я считал это отличной идеей. Было действительно необходимо ввести Александру в этот круг, показать им ее и заручиться их поддержкой.

Кроме того, я действительно получал удовольствие от легкой жизнерадостной атмосферы, царившей на подобных встречах. И в тот момент, когда они пришли, я в самом деле был рад их видеть.

А потом вдруг интерес угас, как задутая свечка. И, выключившись из беседы, я получил возможность обдумать столь внезапный перепад собственного настроения.

Самая очевидная версия – с «кровью Первопредка» и желанием уединиться с женой – с треском рухнула.

Потому что, стоило мысленно отгородиться от присутствующих, раздражение угасло. Более того, с искренним недоумением я отметил, что присутствие Александры, ощущение ее близости и запах не просто не тревожат, а, наоборот, успокаивают.

Не было подавляющего волю первобытного желания, сводившего с ума в первый день после обряда. Я мог обнимать женщину, иногда касаясь губами нежной кожи шеи, и при этом – связно мыслить. И это тоже было необычно, странно и потому – неправильно. Поскольку объективных причин для изменения собственного поведения я не видел, разумное предположение оставалось только одно: все дело в настроении зверя и его чувствах.

Как воспринимать и как договариваться с этой частью собственного «я», каждый оборотень решал для себя сам. Некоторые умудрялись жить, не отделяя звериную половину от человеческой; я смутно понимал, как у них это получалось. Большинство оборотней все-таки персонифицировали животную сущность, так было удобнее.