А я так переживала! Вот тебе, вот! Бессовестный! Правильно про тебя Константин Маркович говорил. Будешь знать, как по проституткам бегать! А это тебе за бабулю!..
Но Давид лишь блаженно щурится и спрашивает:
— Мартуся, это потому, что ты меня любишь, да? И потому что ревнуешь? Ну хоть немного есть, да? Скажи, что любишь и ревнуешь, Марта, я тебя так люблю!..
Надолго меня не хватает, я быстро выдыхаюсь, и муж заботливо вытирает мне лоб своей повязкой для лица.
— Ласточка моя! Моя красавица! Умаялась?
— Здесь душно, — жалуюсь ему, — и рукопись у тебя неудобная.
И ты высокий. Попробуй до тебя дотянись!
Утыкаюсь в него лбом, чтобы выровнять дыхание. Давид прижимает меня щекой к своей груди, гладит по спине и шепчет в ухо так, что мурашки расползаются от позвоночника по всему телу.
— Марта, а давай мы с тобой как-нибудь еще попробуем, только с флоггером? У меня есть. И стеки есть. Хочешь, я тебя... Я легонько...
— Так и знала, что ты извращенец! — отвечаю ворчливо, а сама сжимаю коленки, потому что представляю себе, как он меня.
..
Его губы нетерпеливо находят мои, и мы целуемся так сладко, как еще ни разу не целовались. Долго—долго целуемся, пока муж не отстраняется с явной неохотой.
— Пойдем в дом, — он встает и легко поднимает меня на руки, будто я перышко.
— Зачем? — мне совсем не хочется ни в какой дом. Мне и в вертолете хорошо.
— Узнаешь, почему я должен оставаться в кресле. Это план Аверина, и лучше будет, если он расскажет тебе сам.
Давид вносит меня в знакомую гостиную, где на знакомом роскошном диване сидит Росомаха, закинув руку на спинку.
Напротив него в таком же роскошном кресле расположился Константин Маркович.
Перед ними на низеньком столике стоят кофейник, чашки и блюдо с бутербродами из лепешек, зелени, сыра и ветчины. Увидев нас, мужчины оживляются, на их лицах читается явное облегчение.
— Дава, сажай ее сюда, — хлопает по дивану Росомаха. — Мартуся, будешь бутерброд?
— Я сам накормлю свою жену, — отвечает мой муж ревнивым тоном, а я сглатываю слюну и почему-то краснею.
— Ей нельзя кофе, Дава, — вмешивается Константин Маркович. — Принеси жене чай.
Давид бережно усаживает меня на диван, заправляет за ушко ту непослушную прядь и уходит на кухню. А я замечаю, что прихватила с собой рукопись и поспешно на нее сажусь, чтобы не задавали лишних вопросов. Муж возвращается с большой дымящейся чашкой и садится между мной и Росомахой.
— Этот диван вообще не вписывается в интерьер, — говорю, проводя ладонью по дорогой ткани.
