Прежде, чем исчезнуть, ты прихватила с собой не только чек, выписанный моим отцом для юриста, но и проект, на который я положил половину своей жизни, — пугающе холодно заканчивает Давид.
Он грубо разбивает все мои надежды на острые осколки, в отражении которых виднеется моя беспомощность. Зачем он обманывает?! Ледяной мороз в его голосе совершенно не сочетается с мягкими скользящими движениями горячих пальцев по моей щеке. Может быть, я схожу с ума?
«Я так это не оставлю!» — кричит во мне та Мирьям, которую так долго и упорно пытались сломать все, кому не лень.
— Но это невозможно! — мотаю головой из стороны в сторону. — Я никогда бы так не поступила с тобой.
Давид отводит взгляд и мрачно кривит уголок рта. Я не могу отвести глаз от его гордого четкого профиля и гладкой смуглой кожи. А когда черные глаза вновь устремляются на меня, в них отражается самое настоящее дьявольское пламя. Меж бровей Садулаева появляется небольшая вертикальная бороздка.
— Не поступила бы… Черт с ними, с деньгами, но как ты могла сбежать накануне свадьбы, ммм, Мирьям? — мускул на щеке Давида заметно дергается, и мое сердце принимается тоскливо сжиматься и кровоточить.
— Я…
— Не надо, Мирьям. Я уже понял, что не смог стереть из твоего сердца чувства к Максуту, — ходящие ходуном желваки на скулах Давида доказывают то, что ему совсем не просто дается разговор. Он резко сворачивает тему, будто ему невыносимо говорить о младшем брате. — У меня есть весомые доказательства твоей кражи, — волевой подбородок каменеет, красиво очерченные губы поджимаются так, что нет просвета.
— Ты знаешь, как я к тебе относился. Неужели ты думаешь, что меня бы успокоили голословные обвинения?
Вбираю воздух в легкие, но ничего не могу произнести. Сердце рвется на лоскуты от несправедливости. Это не правда! Зачем он так со мной?! А зачем приплёл сюда Максута?! А что, если кто-то оговорил меня? Например… отец Давида. Он мог! Садулаев Мансур Шамильвич ясно дал понять, что не хочет видеть в невестках сироту-бесприданницу.
Не сдержавшись, всхлипываю и совсем не как леди утираю побежавшие слезы рукавом пиджака, причем его пиджака.
— Пожалуйста, поверь мне! — складываю ладони в молитвенном жесте и темный зрачок Давида, дрогнув, расширяется. — Я даже в глаза не видела ни эти деньги, ни этот проект! Это твой отец сказал? Я, правда, не…
— Я бы тебе поверил, малышка, — обрывает Давид.
В его голосе слышится искреннее сожаление, от которого рой мурашек бежит вдоль позвоночника.
