И как я раньше не замечала всей красоты карих глаз?! Никакие синие или зеленые и рядом не стоят!
— Как ты меня назвала? — бархатный баритон, касаясь слуха, будто ласкает, посылая миллиард мурашек от запястий до предплечий, от чего я прикусываю нижнюю губу.
Взгляд Давида тут же вспыхивает такой дикой жаждой, что сердце замирает, словно подорванное на мине, а затем, пропустив несколько толчков, бросается вскачь.
— Любимый… — повторяю послушно, разглядывая смущено волевое лицо из-под длинных ресниц, лаская при этом кончиками пальцев скулу Давида, слегка колючую от черной однодневной щетины.
— Любимый, — вновь произношу с придыханием, задавая тон древней, как сам мир, игре между мужчиной и женщиной.
Мощная грудная клетка начинает вздыматься быстрее. В глазах жениха появляется самый настоящий ураган, когда он скользит взглядом по моим тонким чертам лица, пока полностью не сосредотачивается на слегка приоткрытых губах.
— Твои губы — это просто ловушка для грешника, Мирьям, — голос Давида становится низким и таким глубоким.
Я таю в его сильных руках, словно сливочное мороженное под палящими лучами солнца. Из широкой мужской груди вырывается сдавленный звук и мои губы опаляет чувственный, но, между тем, такой до дрожи властный поцелуй. Словно горячий шёлк, его язык напористо проходится по нёбу, а затем нетерпеливо касается моего вдруг оробевшего язычка. Судорожно втягиваю воздух, совсем растерявшись от острых и таких сильных ощущений. Легкие сразу же заполняет так полюбившийся мне аромат кедра.
Напор Давида меня очаровывает ведь, по сути, со всей армией поклонников, я оставалась совершенно невинной до той самой ночи с Давидом.
Он стал первым во всем — поцелуи, ласки, близость. Первый и единственный. Если флирт — моя «территория», то сейчас власть полностью и неоспоримо сосредоточена в опытных руках Давида. Мужская ладонь, широкая и тёплая, так волнующе скользит по моим бёдрам, что в глубине груди зарождается томный стон.
Непроизвольно, почти механически, мои пальцы ныряют в пространство между пуговиц рубашки, чтобы прикоснуться к смуглой гладкой коже.
С жадной настойчивостью сильные руки Давида все сильнее сминают воздушный материал моей шелковой алебастровой сорочки. Настойчиво приподнимая желтый материал ткани, он нетерпеливо касается подушечками пальцев нежной, светлой, будто сливки, кожи.
Давид неожиданно прерывает этот влажный, страстный до дрожи в ногах поцелуй и бормочет куда-то мне в макушку:"
"— Ты точно послана мне за все вместе взятые грехи.
