Без фокусов, Мирьям. Будет много уважаемых людей, — добавляет отец бескомпромиссно. Он опускает взгляд на стол и, словно потеряв интерес к происходящему, принимается хладнокровно перебирать бумаги.
Из моих глаз брызжут слезы. Бред! Не верю! Они что, все сговорились?! Срываюсь с места. Хочется зажать уши руками и прокричать: ""Я не согласна!"" Вместо этого несусь к выходу, по пути намеренно задеваю плечом Давида, что стоит на дороге. Прежде, чем закрыть дверь, шиплю, как разъярённая кошка, прямо в красивое, но такое ненавистное мужественное лицо Давида.
Так, чтобы не слышал отец:
— Ненавижу.
Как же я была слепа! Думала, что любовь забыла про меня, а стоило лишь протянуть руку, поверить Давиду. Давид — вот кто по-настоящему меня любил, пока я лила слезы по его младшему брату, который, казалось, вовсе не замечал моего существования. Дура! Упрямая, твердолобая… Слишком поздно я поняла, что влюбляюсь в Давида. Судьба наказала меня за игры с чувствами. Дала надежду на счастье, а потом жестоко отобрала, оставив ни с чем! Но небольшая фотография с моим изображением путает все карты и заставляет быстрее биться сердце.
Страшные обвинения совсем не вяжутся с этой цветной фоткой, что он хранит в одном из отсеков бумажника. Никто просто так не будет носить с собой изображение девушки, которую считает мошенницей и виновницей во всех тяжких грехах. Неужели Давид все еще чувствует ко мне что-то?!"
"В голове гулко звучит: мошенница, украла, предала. Поспешно кладу фото в бумажник и прячу мужской аксессуар обратно в карман черного пиджака.
Давид говорил про какой-то проект. Свожу брови на переносице и пытаюсь вспомнить, слышала ли я об этом хоть что-то от отца. Сколько не пытаюсь выудить информацию из своей памяти — все тщетно. Знал бы Давид, в каком я была состоянии, перед тем как уехать из Анапы в Сочи. Горе застилало мой разум. Чувство вины перед Давидом, нарастало с каждым часом, словно снежный ком, из-за того, что я ставлю репутацию Садулаевых под удар. Поэтому у меня хватило сил лишь на то, чтобы собрать небольшую сумку вещей и взять папку со стола отца.
Ту самую — с документами, которые что он приготовил для моего официального удочерения.
Я действовала чисто на инстинктах. Должно быть, не смотря на горе, надеялась, что когда-нибудь в будущем мне это хоть чем-то поможет. Ведь после рождения малыша я готова встретиться лицом к лицу со своими подлыми родственниками и потребовать то, что причитается мне по праву. Мне и моему ребенку.
