Разве Давид обращается со мной по справедливости? Нет, прожигает взглядом, когда другая носит на безымянном пальце обручальное кольцо. Я не позволю оскорбить свои честь и достоинство! Я всеми возможными способами, невзирая на прошлое, буду защищать свое имя. Любой ценой, чего бы мне это не стоило. Если ты позволяешь обесценивать себя, обращаться, как с низшим сортом, то о каком достоинстве, можно говорить? Как можно ждать уважения от кого-то, когда сам себя не уважаешь?
Камилла — невеста, а я… Кто? Кто я для Давида? Ответ прост: неликвид для семьи Садулаевых.
Да, у меня нет ничего за душой, но у меня есть моя честь. Я — Мирьям Юсупова и этим все сказано! Моя репутация останется кристально-чистой — такой же, какой была в мой первый рабочий день, когда я переступила порог «Ройал Гарден». И если мне придется переехать в Анапу и начать работать в «Парадайз», мои установки не изменятся. Только Бог знает, как мне будет тяжело.
— Ты так и не ответила: у тебя кто-то есть? — настойчивый голос Давида пробивается сквозь хаотично мечущиеся мысли, заставляя в бешенстве сверкнуть глазами.
— Нет! — злюсь на то, что он буквально загоняет меня в угол. Мне только и остаётся, что огрызаться. — Никого. Мне, в отличие от некоторых, не до этого, — не могу не воспользоваться возможностью сунуть шпильку Садулаеву под ребра.
— Не вижу причин, препятствующих твоему переводу, — слегка сощурив свои невыносимо притягательные глаза, бескомпромиссно заявляет Давид. Бывший прячет руки в карманы, как будто борясь с сильным искушением дотронуться до меня.
— Для чего это все, Давид? — упрямо гну свою линию. — Ответь на вопрос: зачем ты меня переводишь в свой филиал?
Чёрные глаза буквально опаляют меня, на секунду задержавшись взглядом на моих пальцах, которые я нервно заламываю. — Месть?
Мужественное лицо Давида становится непроницаемым.
— Разве ты сделала что-то такое, Мирьям, за что мне нужно тебе мстить?
Мои щёки густо краснеют, и я тяжело сглатываю. Во рту словно образовалась пустыня Сахара — все разом пересохло.
Похоже, в пытках Садулаеву Давиду Мансуровичу нет равных.
— Я не придерживаюсь принципа «око за око», Мирьям. Тем более, с женщинами, — наконец, отвечает Давид, замечая мою подавленность. — Иначе весь мир станет слеп, — Садулаев складывает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз. — Все, чего я хочу — это справедливости.
— А в чем вы видите ее, Давид Мансурович? — сердце грохочет, словно в ожидании приговора.
