— Извините, я не хотела ни в коем случае вас обидеть или задеть, — тут же послушно извиняется та, чье имя так многозначительно трактуется.
Где-то в глубине души с колен начинает подниматься боль, показывая свой безобразный лик с хищно осклабившейся пастью. Прикусываю нижнюю губу, не могу не думать о том, что теперь-то Садулаев Мансур Шамилевич доволен своей невесткой.
Владимир Сергеевич, смущенно потерев ладонью шею, прочищает горло.
— Что вы, Камилла Валидовна, Мирьям — наша сотрудница.
— Да? — женщина деланно удивляется.
Лицемерно улыбнувшись, прикладывает руку к пышному бюсту, подчеркнутому красивой драпировкой и камнями голубого платья. — Выглядите очень юно, дорогая. Примите за комплимент.
«В отличие от тебя!» — ехидничает внутренний голос, отмечая, что женщина ни больше, ни меньше, а возраста Давида.
Стараясь держаться достойно, величественно киваю.
— Благодарю.
Уголок рта Давида еле заметно дергается. Не знаю почему, но мне кажется, что он по достоинству оценил мою выдержку.
— Мне кажется, я вас где-то раньше видела, — не успокаивается спутница Давида.
Садулаев мрачнеет. Похоже, ему, как и мне, все больше не нравится назойливость женщины. Беспокоится, что невеста узнает о том, что нас связывало в прошлом? Глаза Камиллы сужаются, и я отчетливо вижу, как в карих глазах отражается самая настоящая ненависть.
— Это вряд ли, — несмотря на то, что я уверена, что раньше никогда не пересекалась с этой женщиной, внутри меня начинает зарождаться нервозность."
"Спокойно, Мирьям.
Это часть взрослой жизни — терпеть то, что неприятно, делать то, что от тебя требуется — это и есть дисциплинированность. Я буквально кожей чувствую ее жалящую, как оса, неприязнь, которая взаимна. Мне почти невыносимо видеть, как она, словно нарочно, скользит ладонью вверх, а затем вниз по литым, хорошо выраженным мышцам груди Давида, что отчетливо видимы через тонкую ткань рубашки. Отвожу взгляд, перед этим уловив краем глаза торжество в карих глазах Камиллы. Она всем своим видом показывает, что этот великолепный образец мужественности принадлежит ей и только ей.
Расставляет акценты и границы. И только мое глупое сердце начинает биться быстрее от одной лишь мысли, какая это роскошь — в любую минуту касаться того, кого любишь. Просто касаться…
Не знаю даже, от чего меня потряхивает больше — от злости на глупые обвинения Давида, поведения его лицемерной невесты или от жгучей ревности. Я знаю, что моя злость — трусливое продолжение грусти.
