В кувшинчике было свежее молоко. Лоренцо налил в две кружки. Ей и себе? Он будет есть с ней? Вот так, за одним столом?
Миска пшенной каши с морковкой. Хлеб, тминные булочки, соленые оливки, молодой мягкий сыр, немного холодного мяса и пара кусочков бисквита.
Кашу он поставил перед ней."
"— Бери что понравится. Только не торопись, у тебя не отберет никто.
Спокойно отошел в сторону, надел новую рубашку, не спеша застегнул пуговицы. Казалось, он вовсе не опасался, что она бросится, но, все же, старался не спускать с нее глаз.
Взять? Молоко…
Мэй понимала, что дрожат руки. Она не может вот так…
Глупо отказываться.
Если она возьмет, а потом…
И все же, у нее хватило выдержки дождаться, пока он закончит, подойдет и сядет рядом. Не торопиться. Дождаться, пока он возьмет свою кружку первый, пока первый сделает глоток. И потом — так медленно, как только хватает сил — взять свою и отпить совсем немного. Хотя так хотелось — все разом. Но разом нельзя, ей станет плохо, она не ела слишком давно.
Этот Лоренцо старательно делал вид, что совершенно обычный ужин, отрезал себе немного сыра, положил на хлеб.
И все же… есть с ним за одним столом? Дин не одобрил бы. Дин сказал бы, что если она готова делить ужин с врагами, то тем самым предает память всех, кто погиб, сражаясь в этой войне… Дин очень гордый. Он бы не стал. Он бы смог убить и умереть, не испугался бы.
А мама сказала бы: оставь эту гордость мужчинам. Война — их дело, смерть — их дело, твое — сохранить жизнь, свою и всех, кто рядом с тобой.
Ты — это любовь.
Но любви больше не осталось.
Мама умерла вместе с отцом, не пожелала оставить его…
Мэй поставила кружку на стол. Хотелось плакать.
Лоренцо жевал бутерброд, разглядывая ее.
— Что-то не так? — спросил он.
— Я не могу, — ее губы дрогнули. — Не могу…
— Не можешь есть? Тебе плохо?
Она покачала головой, изо всех сил пытаясь понять и справиться.
Честность лучше лжи.
— Не могу с тобой, — сказала тихо.
— С тобой за одним столом… это не правильно. Ты убийца.
Едва удержалась, чтобы не зажмуриться, потому, что была уверена — сейчас он ударит ее. Где-то в глубине души даже хотела, чтобы он ударил. Тогда все было бы проще, тогда она смогла бы ненавидеть его всем сердцем. Тогда она нашла бы в себе силы сказать «нет».
Он не ударил, только усмехнулся. Взял свою кружку, поднялся, отошел и сел на кровать.
— Теперь мы не за одним столом, — сказал он.
