Служанка

И мне до боли захотелось обернуться птицей, выскользнуть из темницы, улететь высоко-высоко, подальше от людского предательства и злобы. И забыть все. Не думать. Не вспоминать.

Сердце болезненно заныло. Как же так — забыть? Неужели можно вычеркнуть все, что было? Нет. Не забуду. Наоборот. Запомню все, до мельчайшей капельки, до вздоха, до боли, чтобы и в посмертие унести с собой образ мужчины, вознесшего меня выше самых высоких гор, а потом ввергшего в самую глубокую бездну.

Говорят, мертвые не помнят живых.

Говорят, за Гранью нет места печалям и радостям. Возможно, и так. Но я верила, что даже там, за водами забвения, я буду помнить алые глаза и несговорчивого зверя, отобравшего у меня мое счастье.

— Эй ты, душегубица! — послышался из-за двери грубый голос. — Покаяться перед смертью не желаешь?

Покаяться? Я мысленно хмыкнула. Нет. Не желаю. Ни об одном дне своей жизни не жалею, ни один не хотела бы изменить, каким бы горьким или тяжелым тот ни был.

— Так чего, исповедника звать? — не унимался стражник.

 — Стукни по двери, ежели душу облегчить надумаешь.

Я посмотрела на низкую темную дверь, но не шелохнулась. Создательница видит — неповинна я в том, в чем меня обвиняют. И каяться мне не в чем.

— Не хочешь, значит? — неодобрительно прогудел стражник, и я представила его заросшее щетиной лицо и маленькие, злобно сверкающие глазки.

— Да что ты ее спрашиваешь, Раздан? — послышался голос второго тюремщика, того самого, что тащил меня за руку из зала суда, а потом швырнул в темницу так, что я все колени ободрала.

 — Убивица — она убивица и есть. Ни совести у нее, ни сожаления.

— Так ей же жить осталось до заката, как с такими грехами на душе за Грань уходить? Ведь потонет в водах забвения!

Я горько усмехнулась. Какой заботливый тюремщик попался, о душе моей печется, а того и не ведает, что скоро сам по ту сторону Грани окажется. Я это по глазам его прочла, пока он на меня в суде таращился.

Сам суд вспоминать не хотелось.

В отличие от того, первого раза, дознаватели тянуть не стали и провели заседание на третий день после ареста. Да и чего откладывать? Никто ведь не сомневался в моей вине, как никто и не собирался искать доказательства того, что это именно я убила дана Креждена. Зачем? Мой побег из тюрьмы подтвердил все обвинения, и никому и в голову не пришло еще раз их проверить. Судья, дознаватели, защитник — все они искренне верили в то, что я убивица.