Он считал невозможным для себя изменять ей. Это было все равно что пнуть щенка, ластящегося к твоим ногам. С той только разницей, что Сашка никогда к нему не ластилась. А потом встретил Дину, и вся тщательно выстроенная им линия обороны полетела к чертям.
Дина обладала всеми Сашкиными достоинствами, но при этом не имела Сашкиных недостатков. Вот уж кто ластился к нему так истово, что слезы на глаза наворачивались. Он знал, что Дина теперь просыпается утром ради него. Как там поет Елена Ваенга? «Я болею тобой, я дышу тобой, знай, что я тебя люблю»… Дина прислала ему ссылку на эту песню в мессенджере, в котором они переписывались, и он, прослушав первый куплет с припевом, задохнулся от приступа нежности.
Да, она действительно им болела, как когда-то Сашка. Как он Сашкой.
Под его истосковавшимися по ответной реакции пальцами она раскрывалась ему навстречу, как пион на рассвете. Капли утренней росы, ароматные, острые стекали по его рукам, вызывая такое безудержное желание, которого он не испытывал с юности.
Рядом с ним лежала, дышала, билась в экстазе Сашка, но не алебастровая, холодная, недоступная, а горячая и сладкая, как тягучий клеверный мед. Он все время контролировал себя, чтобы случайно не забыться в этом медовом плену и не назвать ее Сашкой. «Она Дина», — говорил он себе и, целуя ее, сначала нежно, потом настойчиво, потом страстно, доводя ее и себя до исступления, он все время повторял в голове ее имя, чтобы не забыть, не оговориться.
Впервые за последние двадцать лет он был счастлив.
И понимал, что его счастье в чем-то ненормально, в чем-то преступно, в чем-то аморально. Для этого счастья нужны были две женщины — юная Дина, с которой он встречался украдкой, погружая пальцы, губы, а потом и всего себя в горячий топленый мед, и поседевшая Сашка, холодная, неприступная, просто снежная королева. И без них двоих слово «счастье» отныне никак не складывалось."
"Если бы он только мог, то жил бы с ними обеими, приводя мир вокруг себя в долгожданное равновесие. Но на это не согласилась бы ни одна из них.
Он просто видел, как Сашка недоуменно поводит своим совершенным плечиком и исчезает из его жизни. Он точно знал, что на самом деле совершенно ей не нужен. Ничего не изменилось бы в ее мире, если бы его вдруг не стало. Кто-то другой, скорее всего братья, не чаявшие в ней души, взяли бы на себя заботу о ее бренной оболочке, а ее внутренний мир был наглухо закрыт вообще для всех. Он точно знал, что и Дина никогда не согласится жить в гареме.
