А Митя? Знал ли он, насколько сильно Лёка его любила? Понимал ли, что только что, в ресторане, в месте, которое они с Сашкой всегда считали особенным и праздничным, он просто-напросто ее убил? Всадил нож под ребра и смотрел внимательно и участливо, как на собаку, которой вспорол брюхо из любопытства, как у нее там внутри все устроено. А Лёка тащилась домой со вспоротым брюхом, и прохожие, как и давешний официант, косились на нее с опаской и омерзением.
Она сама себе была омерзительна. Тупая, медлительная, никому не нужная черепаха.
Никакая она не собака. Она — черепаха, которой взломали панцирь и оставили подыхать. С мыслями о том, что чувствует черепаха без панциря, Лёка и уснула уже под утро, чтобы спустя минут двадцать проснуться в слезах. До этого ей, как ни странно, даже не пришло в голову заплакать.
Часы показывали шесть утра, и примерно до семи Лёка выла, катаясь по кровати, раздирая себе руками лицо и пытаясь вырвать волосы. Почему-то ей казалось, что если причиняемая самой себе физическая боль будет сильнее, то она сможет заглушить боль душевную, от которой внутри все сворачивалось, как от выпитой уксусной эссенции.
Но облегчение не наступало. Пожалуй, выпить эссенцию и уйти из жизни, страшно мучаясь от ожогов, а не от мыслей, было единственным выходом.
Лёка вытащила себя из кровати и с трудом донесла до кухни. Ноги отказывали, часть коридора она проползла, стирая коленки о только вчера тщательно вымытый пол. Уксус мама хранила на верхней полочке кухонного шкафчика над плитой.
Сделав последнее усилие, она дотянулась до заветной бутылочки, в которой практически на дне плескалась бесцветная, издающая неприятный запах жидкость, онемевшими пальцами вытащила пробку, поморщилась и сделала большой глоток. На второй, впрочем, кислоты уже бы и не хватило. От ужасного жжения во рту и горле, а практически сразу и в желудке, она вскрикнула, схватилась руками за живот и упала, потеряв сознание от болевого шока.
За годы, прошедшие с того момента, она больше ни разу не плакала.
Ни после мучительных операций, которых в общей сложности было восемь, включая последнюю, пять лет назад за границей. Тогда ей сделали искусственный пищевод, после чего мучения, наконец, кончились. Ни после отказа матери проведывать ее в дурдоме, ни после первых неудач в бизнесе, которые она преодолевала с упорством дробильной машины. Ни после смерти отца с матерью. К тому моменту, как они закончили свой земной путь, их уже давно не было в Лёкиной жизни.
