Смерть со школьной скамьи

— Виктор, коли ты пришел в себя, то расскажи мне о Журбиной. Что-то она меня заинтересовала.

Он открыл форточку, закурил.

— Журбину зовут Валентина Павловна. Когда-то, давно-давно, она была председателем профкома на химкомбинате. Чем она там занималась, сам представляешь: путевки, маевки, утренники, собрания. Но каким-то образом она выправила себе «химический» стаж и получила право выйти на пенсию в пятьдесят лет как бывший работник вредного производства.

— Крученая тетя, ничего не скажешь! Люди за этот «химический» стаж здоровьем жертвуют, а она на халяву получила.

— Журбина — она вся такая. Но я с ней лично почти не знаком. Я о ней в основном со слов Лены знаю… А Лена была от Валентины Павловны в восторге.

Он выбросил окурок в окно. Сел напротив меня на гнутый венский стул.

— Помнишь, — продолжил Солодов, — я тебе рассказывал, что когда я еще числился в женихах у Лебедевой, она стала встречаться с другим мужчиной? Потом оказалось, что это Журбина их познакомила. Но это еще не все. Я как-то раз пришел к облсовпрофу встречать Лену с работы.

Выходит Журбина, узнала меня, поздоровалась, спросила, как дела, то, се. За ней к крыльцу подъезжает «Волга». Валентина Павловна склоняется ко мне и шепчет в ухо: «Не будь дураком! Ленка сейчас перебесится и вернется к тебе. Она тебя любит, и все будет у вас хорошо». Представь, какая сволочь! Я после ее слов месяца три как на крыльях летал, пока не остался у разбитого корыта.

— Витя, а при тебе Ленка не комплексовала из-за шестого пальца?

— Нет.

Она иногда даже им бравировала, мол, шестой палец — это как зуб мудрости…

Закончить он не успел. В дверь настойчиво позвонили. Солодов встал, заметался по комнате. Я пошел открывать.

Первым в квартиру вошел Николаенко.

— Где доллары? — глядя мне в глаза, спросил он.

Я провел его на кухню, выложил сверток на стол.

— Мразь! — сказал он непонятно о ком: то ли обо мне, то ли о Солодове, то ли о Лебедевой.

Уже второй раз я видел, как Николаенко не может сдержать своих эмоций.

На сей раз он выглядел как человек, которого обворовали. Заходит такой гражданин в квартиру — все вещи перевернуты, из-под стопки белья в одежном шкафу исчезли рубли, отложенные на покупку ондатровой шапки. «Вот ведь мрази!» — рычит гражданин, обращаясь и к ворам, и матерям, которые их родили, и к отцам, которые их воспитали.

— Сколько здесь? — спросил он.

— Пять тысяч, — ответил из комнаты Солодов.

— Тебя пока не спрашивают! — обозлился полковник.