Смертельно влюблён (СИ)

Причина моей сердечной недостаточности и слабости в ногах. Моя милая. Моя любовь.

Непреодолимое желание выгравировать своё имя у неё на шее, животике, спине, везде, где только можно, чтобы каждый озабоченный урод знал, что девочка моя, она принадлежит мне.

Нет, ты должен преодолеть, должен бороться, она ведь не выдержит такой сокрушительной боли и испорченной кожи. Это поистине последнее, что я могу с ней сделать.

Её ладони на моих плечах вызывают особый зуд на коже. Опять ужасные картины, что эти руки могут прикасаться к другому телу, другому мужскому телу.

— Но это мои ручки. Мои ножки. Ты моя вся, — неожиданно вырывается из меня и я уже несу её снова на кровать.

Сегодня и так слишком много времени ты провела в движении.

— Я сейчас приду, — проговариваю и отправляюсь в ванную, чтобы взять мазь для суставов.

Спустя минуту она всё так же сидит, не смея сдвинуться с места. Какая умница. Самая послушная. Самая покорная.

— Сейчас мы намажем тебе ручки этим, — объяснил я начал втирать в её ладони мазь огромным слоем.

Из-за столь толстого слоя, который я просто оставляю на её коже, может образоваться жжение с покраснением. Точнее не может, оно точно будет. А если мы будем практиковать такое каждый день, то она надолго свыкнется с зудом на своих ручках. И они никогда и ни за что не смогут касаться никого. Она просто не сможет. Для неё касания будут означать неустанные муки.

— Будет немного жечь, любимая. Но ничего, так нужно. Главное, не смывай мазь с ручек.

Хотя, как же ты это сделаешь, не вставая с кровати.

Глава 33. Вот и всё, моя сладкая.

Захожу в квартиру с полными пакетами продуктов. Ведь мне даже кормить её было нечем. Несу их на кухню и вижу её.

Не понял.

— Почему ты не в постели? Почему встала, пока меня не было? — занервничал я, бросая пакеты на пол.

Да, в этом нет ничего страшного. Для любого другого человека. А я не потерплю, чтобы она делала что-то вопреки моим словам.

— Но я звала тебя, — оправдывалась она, пока я стремительно усаживал её на стул, только чтобы никаких признаков самостоятельности от неё не исходило.

— Почему ты встала? — повторил вопрос я, не замечая всех её объяснений.

— Мне очень захотелось пить, — с сожалением и в глазах, и в голосе проговорила Полин.

— Пить? Прямо как в ту первую ночь, когда ты у меня ночевала, помнишь? — спрашиваю я, сажаясь на колени прямо у неё под ногами. — Но тогда ты могла ходить, пойми. Сейчас — нет.