Смертельный звонок [cборник]

— Жива, — пробурчал покрасневший участковый, — пока достаточно. Быстро удалось в больницу доставить. Правого глаза нет, лицо посечено, ранения груди и рук. Но руки удалось спасти.

— Ты у нее выяснял что-нибудь? Или сама поведала?

Зубков открыл было рот, но сдержался, ответил безукоризненно корректно:

— Я, Станислав Васильевич, господин полковник, навестил частным порядком пострадавшую женщину, старую знакомую.

— Потому что больше некому. Она сирота, родителям Дениса не до того, да они ее и так не особо жаловали.

Теперь отмывают квартиру, вставляют стекла, сказками внучку утешают. Удовлетворяет мое объяснение?

— Сергей, не заводись, нехорошо, — заметил Гуров, — не забывай: это ты частным порядком, а мы по службе.

— Прошу прощения. Я ни о чем не спрашивал. Честь имею. — Щелкнув каблуками, Зубков развернулся и ушел.

— Мало того что темнила, еще и нахал, — заметил Станислав.

— Он не виноват, он таким родился, — объяснил Гуров, знакомый с обсуждаемым субъектом более тесно.

Поднялись на этаж, обратились к дежурной по отделению, та, проявив бдительность, все-таки позвала врача, а тот попросил-таки удостоверения.

И, придирчиво изучив их, заметил, что при состоянии больной Романовой частые визиты товарищей из органов не особо желательны. Хотя опасности для жизни нет, и все-таки вот только-только ушел товарищ.

Крячко немедленно поправил:

— Тот, который ушел только что, визит наносил не от органов, а от себя лично. Так что элемента частоты как раз никакого нет.

Раз смогла принять его, цветочки-апельсины, сдюжит и нас.

— Мы ненадолго, — пообещал Гуров, но честно поправился: — Постараемся ненадолго.

Пострадавшую перевели уже в обычную палату, рассчитанную на шесть мест, но поскольку соседей не было, то получилось одноместное, комфортное размещение. Нина Романова, забинтованная до состояния мумии, занимала койку у окна. На прикроватной тумбочке, заботливо застланной чистой салфеткой, стоял стаканчик с цветком, бутылка воды, лежали на тарелке фрукты.

Не одинокая, брошенная женщина. Однако все-таки Романова производила такое тягостное впечатление, что даже железобетонный Крячко смягчился, спросил в меру участливо:

— Доброго дня, Нина, как вы чувствуете себя?

На свет божий смотрел лишь один — как уже было известно, единственный оставшийся — карий глаз, и был он хотя и очень красивый, но взгляд острый, недобрый, настороженный. Женщина разлепила губы, обметанные белым:

— Спасибо, неплохо.