Он увидел, что она изо всех сил делает вид, будто ей интересно смотреть на пейзаж за стеклом, будто зрелище бурана целиком захватило ее. Исмаил заметил, что ее черные волосы намокли от снега так, что хоть выжимай. Две пряди выбились из безупречной прически и прилипли к замерзшей щеке.
– Да уж, натерпелись вы от этого бурана, – посочувствовал Исмаил. – И все же… снег такой красивый! Ведь правда? А как красиво опускаются снежинки!
Еловые лапы пригибались под тяжестью снега, снег лежал толстым слоем на оградах и почтовых ящиках, дорогу, по которой они ехали, тоже всю замело, и нигде не было видно ни единой живой души.
Хисао согласился с Исмаилом, закивав, мол, да, очень, очень красиво. Как раз в этот момент его дочь резко повернула голову; их с Исмаилом взгляды встретились в зеркале. Исмаил узнал тот непонятный взгляд, который она бросила на него тогда, в суде, когда он пытался поговорить с ней перед началом слушаний. Исмаил и сейчас не понимал, что скрывает в себе ее взгляд: упрек, печаль, глухую боль или все сразу.
А может, даже разочарование."
"Прошло немало лет, но Исмаил так и не научился распознавать движения души Хацуэ, выражения ее лица. Если бы не старик, думал Исмаил, он бы напрямую спросил Хацуэ о том, что она имеет в виду, глядя на него подчеркнуто сурово и не произнося ни слова. В конце концов, что такое он сделал ей? Из-за чего она так злится? Исмаил подумал, что скорее у него есть на то право; однако прошли годы, и раны, нанесенные ею, перестали наконец кровоточить, затянулись, и злость ушла.
Но на ее месте осталась пустота, Исмаилу так и не удалось заменить это чувство каким-либо другим. Иногда они встречались – между рядов в лавке Петерсена или на улице, – и тогда Исмаил, как и Хацуэ, отворачивался, только не так поспешно; они строго придерживались установившегося правила. Три года назад Исмаил вдруг понял, до чего Хацуэ погружена в собственный мир. Она шла с дочкой по улице, остановилась и, поставив сумочку на тротуар, нагнулась завязать дочке шнурки на ботинках.
И даже не почувствовала его взгляд. Исмаил смотрел, как она возится со шнурками дочки, и вдруг понял, что представляет собой ее жизнь – у Хацуэ есть дети, есть муж, с которым она каждый день ложится в одну постель. Исмаил сделал все, чтобы забыть ее, забыть и не вспоминать. Осталось только смутное ощущение надежды, причудливой фантазии о том, что однажды Хацуэ вернется.
