Потом снова забрался в постель, набросил на себя все одеяла, какие были в доме, и, свернувшись как пожухлый осенний лист, пролежал без сна до самого рассвета. И теперь стоял перед присяжными небритым и непричесанным, постарев лет на десять. Невидящий левый глаз в это утро беспорядочно вращался, выписывая причудливые траектории.
На галерее, как и в предыдущие дни, не было свободного места. Многие из пришедших сидели в пальто и галошах, обмотанные шерстяными шарфами, решив не тратить время в гардеробе, – все спешили занять места.
В зале распространялся запах тающего снега; пришедшие радовались тому, что сидят в тепле и наблюдают нечто занимательное. Затолкав рукавицы и шерстяные шапки в карманы, они расположились на своих местах, довольные тем, что удалось хотя бы на время укрыться от непогоды. Их лица по-прежнему выражали почтительное отношение к закону, величие которого для них олицетворяли судья Филдинг, сидевший с непроницаемым видом, прикрыв глаза, и погруженные в мысли присяжные. Внимание репортеров было приковано к жене подсудимого; в этот день она надела плиссированную юбку в широкую складку и блузу с длинными вытачками на плечах.
Ее рука изящно покоилась на Библии, а кожа на лице выглядела чистой и ровной. Одному из репортеров, который после войны работал в Японии, обучая инженеров автомобильного завода писать инструкции, жена подсудимого напомнила гейшу, виденную в Наре, когда та исполняла чайную церемонию. Профиль Хацуэ вызвал в нем воспоминания о запахе сосновых игл, усыпавших дворик чайного дома.
"
"Но безмятежность Хацуэ была не чем иным, как напускной маской. Ей не давали покоя мысли о Кабуо; он девять лет назад вернулся с войны, но Хацуэ так и не научилась понимать его. С его возвращением они сняли дом за городом, у Пьяных ключей. Других домов поблизости не было; дорога была тупиковой, с нависавшими над ней ольховыми деревьями. По ночам Кабуо видел беспокойные сны; просыпаясь, он надевал тапочки, набрасывал халат и шел в кухню, где садился за стол, заваривал себе чай и сидел, уставившись в одну точку.
Хацуэ поняла, что самое трудное в их браке – воспоминания мужа о войне, вызывавшие в нем чувство вины, отбрасывавшие тень на его душу. Она научилась любить Кабуо иначе, чем любила до войны; она не стремилась к тому, чтобы быть милосердной, щадить его чувства, сострадать ему и стараться исполнить любое его желание. Хацуэ целиком отдалась его горю, но не для того, чтобы утешить, а чтобы дать Кабуо возможность снова стать самим собой.
