Слишком быстро их беседа превратилась в очень личную, пока я топталась в сомнениях на пороге. И теперь внутри такой ступор от неловкости, как будто меня заморозили. То ли уйти быстрее, то ли откашляться…
Но судьба всё решает за меня.
Пока отвратительный смысл слов про дядюшку Павлины доходит до меня, в дверь позади просовывается голова Кольки и нетерпеливо говорит:
— Слышь, это… Вероник… ты тут еще долго? Я ж поговорить с тобой хотел!
Оглянуться даже не успеваю, а Морозов уже подскакивает на своей койке, как ошпаренный.
И сразу же садится, впившись в меня потемневшими синими глазами. Павлина инстинктивно отсупает в сторону на шаг из-за его чересчур резкого движения, но он словно не замечает.
— Ника… — хрипло произносит мое имя с какими-то необычными потерянными интонациями и умолкает.
А смотрит-то как!
С чувством такой интенсивной вины, такой затаенной болью… как будто бы ждет, что я сейчас начну на него кричать. Или потребую немедленно прекратить наше общение.
— Сейчас подойду, — зачем-то говорю Кольке через плечо, продолжая глазеть на Морозова, и только потом с чувством безумной неловкости обращаюсь к нему: — Матвей… я, наверное, невовремя, извини.
Не ожидала, что у вас будет настолько личная беседа…
— Насчет невовремя это ты точно подметила, — охотно соглашается Павлина трагически-милым, прямо-таки сахарным голоском. — Вероника, послушай… я понимаю, что сейчас вы с Матвеем встречаетесь, и наше близкое общение может тебя расстроить, ведь первая любовь всегда…
— Пава, — жестко перебивает ее Морозов.
— Выйди отсюда. Прямо сейчас. А Ника останется здесь… если всё ещё хочет этого.
Последняя фраза в его исполнении снова вызывает у меня какое-то двойственное чувство. Как будто в ней есть оттенок некого подвоха, который я никак не могу расшифровать…И это невольно озадачивает.
А вот Павлине хоть бы хны. Она лишь красиво склоняет голову набок и приподнимает тонкие брови трогательным островерхим «домиком».
Это получается у нее так искусно, что невольно наводит на мысль о долгих тренировках перед зеркалом.
Или о вьевшейся в подкорку привычке давить на жалость. Потому что только многократным повторением можно заставить мышцы бровей двигаться так четко, выразительно и пластично."
"— Хорошо, Матвей, как пожелаешь, — кивает она укоризненно и рассеянным движением указывает пальчиком на стакан с водой, который стоит на тумбочке возле его койки. — Не забудь про свою воду.
