Снежить

Что сам? Сам своими руками убил брата? Или сам своими руками убил какую-то нездешнюю нежить? Или как раз здешнюю?..

Он не оставил себе времени на раздумья, сделал глубокий вдох и одним рывком сдернул куртку. Самым тяжелым было посмотреть в лицо тому, кого он, возможно, только что убил. Вот в это посиневшее мальчишеское лицо с белыми стрелами замерзших ресниц посмотреть.

– Одурел?! – Кто-то ослушался приказа, тяжело рухнул рядом на колени, принялся тормошить, реанимировать пацана. – Волков, ты рехнулся?!

Чернов умудрялся одновременно и проводить реанимационные мероприятия, и материться.

А Волков беспомощно стоял рядом, не вмешивался. Разумеется, он знал, как спасать и возвращать с того света тех, кого еще можно вернуть, но решил доверить это дело профессионалу. Себе после случившегося он теперь точно не доверял.

– Уберите собаку! – рявкнул Чернов, отпихивая рвущегося к Волчку Блэка. Отпихивая призрачного пса, которого не мог и не должен был видеть!

Блэк отступил, лег на снег рядом с пацаном, положил голову на лапы.

На Волкова он смотрел с укором. Волков пса понимал. Он и сам себя ненавидел. Себя и свои чертовы инстинкты. А еще он боялся. Боялся ту тварь, что глянула на него из-под длинных девчоночьих ресниц. Боялся не за себя, а за брата. Вот прямо до дрожи в коленках…

– Все, – донесся до него усталый голос Чернова, и сердце Волкова перестало биться. Что – все?..

Он ломанулся вперед, оттер плечом Чернова, практически оттолкнул! Навис над пацаном.

Если тот откроет глаза, нужно первым встретить этот нездешний взгляд. Глядишь, получится не превратиться в ледяную статую и не сойти с ума от ужаса. Глядишь, получится довести начатое до конца.

Глаза были карие. Светлее у зрачков и темнее ближе к краю. Иногда они становились по-звериному желтыми, но сейчас были самыми обыкновенными, человеческими. И взгляд их был ясный, как весенний день. У маленьких детей встречается вот такой незамутненный взгляд. У его дочки Маруси он такой…

Дрогнули заснеженные ресницы, а посиневшие губы растянулись в подобии улыбки.

Чтобы расслышать это одно-единственное слово, Волкову пришлось нагнуться.

– За что? – Курткой, той самой, которая едва не стала орудием убийства, он старался укутать пацана.

– За то, что ты хотя бы попытался.

Волков понял. Они поняли друг друга, и от этого понимания, от этого осознания пробрало до самых костей. Не лютым морозом, а лютой, беспощадной правдой.