Я положила ладошку на эту высохшую кровь и потом в кошмарах эта кровь всегда была влажной, а в машине было темно, и я слышала вопли матери. Когда я увидела кровь, она уже высохла. Мама умерла, даже не попрощавшись со мной, и я не слышала, как она кричала. Она умерла почти мгновенно, и, наверное, вообще не вскрикнула.
Я помню ощущение от дивана, грубого и шишковатого, и пахло от него пылью, потому что когда мамы не стало, уже ничего не убиралось. Но тут я поняла, что это воспоминание не моё. Моя немецкая бабушка, мать отца, переехала к нам, и у неё все сияло.
Но все равно я была маленькой и забилась в уголок пыльного дивана в комнате, которой я никогда не видела, где свет исходил только от мелькающего телевизора. И в комнате был человек, здоровенная тёмная тень, и он лупил мальчика, лупил пряжкой ремня. И приговаривал:
— Вопи, сучий потрох, вопи!
Из спины мальчика хлестала кровь, и я закричала. Я кричала вместо него, потому что сам Николас никогда бы не вскрикнул. Я закричала вместо него, и избиение кончилось.
Помню, как мы лежим рядом, Николас обнимает меня сзади и гладит по волосам.
— Если со мной что-нибудь случится, обещай мне, что ты убежишь.
— Николас…
— Обещай, Натэниел. Обещай.
— Обещаю, Ники.
Сон. И это единственное безопасное убежище, потому что если Николас за мной присматривает, этот человек меня не тронет. Николас ему не даст.
Образ разлетается, разбивается, как зеркало, мелькают осколки. Тот человек растёт, нависает надо мной, первый удар, я падаю на ковёр, кровь на ковре — моя кровь.
Николас в дверях с бейсбольной битой. Бита бьёт человека по голове. Силуэт человека на фоне этого чёртова телевизора, бита у него в руках. «Беги, Натэниел, беги!» — кричит Николас. Бегу. Бегу дворами. Собака на цепи, рычит, лает. Бегу. Бегу. Падаю возле ручья, кашляя кровью. Темнота.
Помню бой. Мечи и щиты, хаос. Куда ни посмотри — виден только хаос. Чьё-то горло взрывается фонтаном крови, ощущение удара в рукояти клинка в руке, такое сильное, что рука немеет.
Ударяюсь щитом о чей-то щит с разбегу, от силы удара отступаю по узкой каменной лестнице, и над всем — свирепая радость, полное ликование. Битва — то, для чего мы живём, а все прочее — только ожидание битвы. В поле зрения вплывают знакомые лица, синеглазые и зеленоглазые, светловолосые и рыжие, похожие на меня. Подо мной корабль и серое море, белеющее от пены под ветром. Одинокий замок на тёмном берегу. Здесь был бой, и я это знаю, но это не моё воспоминание.
