До конца дня Настя доработала с трудом, не сделала и половины того, что запланировала, и побрела домой, понимая, что сегодня от нее все равно никакого толку, и придется завтра ехать на работу и доделывать начатое, встречаться со свидетелями, корпеть над результатами экспертизы по совсем свежему убийству и составлять очередной план очередной работы. Она чувствовала себя старой водовозной клячей, которая просто тащит очередную тележку с очередной партией наполненных водой ведер по одному и тому же осточертевшему маршруту: к колодцу - от колодца, к колодцу - от колодца.
И никакого другого маршрута уже не будет, на нее не наденут красивое кожаное седло, и молодой всадник не поскачет на ней в дальние края, где растут тропические деревья, плещется море, пахнет апельсинами и глициниями и где ждет его любимая девушка.
То есть будет и седло, и всадник, и тропические деревья, и море с апельсинами, и девушка с любовью, но только не для такой клячи, как она, а для молодой резвой кобылы. Или для жеребца. Но главное - для молодого и резвого. Ничего в ее жизни уже не будет, и она никогда больше не будет хорошо себя чувствовать, и все быстрее начнет уставать, и все чаще раздражаться и плакать, и скоро ее выгонят на пенсию, потому что таким старым и бесполезным клячам срок службы не продлевают, и следующая ее работа будет пресной и скучной, а следующая за ней - еще скучнее, и тогда она осядет дома, будет лежать на диване под пледом и очень быстро превратится в настоящую развалину.
Боже мой, ей же всего сорок три года, а впереди ничего нет. Ну почему так, почему?
От этих мыслей хотелось плакать еще сильнее, и Настя гнала их, но они назойливо возвращались, заполняя собой все внутреннее пространство ноющей головы."
"Она открыла дверь квартиры, вдохнула запах тушеного мяса, и ее затошнило.
