Соблазн Черного

Но выражение боли уже давно сменилось на возбуждение, и это, а еще то, что она наконец-то сказала «да», вынесло Черного за грань.

И накрыло кайфом такой силы, что, если б знал раньше, что так может быть, не стал бы ждать столько лет, а рванул за  Веснушкой  в Германию еще пару лет назад.

С рычанием делая последние финальные рывки, прижимаясь к Лене всем телом так, что она и вздохнуть была не в состоянии, Черный зажмурился от яркой, охренительно теплой волны, прошившей все тело. И подарившей острое удовольствие.

И первой мыслью, после того, как сумел , наконец, полноценно вздохнуть и повалиться на спину, блаженно утягивая на себя  тяжело дышащую Веснушку, было, что нормально у него так первый раз прошел. Если теперь постоянно так будет, есть дикая опасность привыкания.

Веснушка поерзала, умащиваясь на нем, доверчиво уткнулась ему в шею, поцеловала мягкими нежными губами…

И Черный понял, что никакой опасностью привыкания тут и не пахнет. Уже.

Потому что опасность – это когда еще не произошло.

А у него все.

Произошло.

Увеличение количества властных мужчин в моей жизни.

Вот как иногда бывает: живешь себе, думаешь, что много чего понимаешь, много чего знаешь.

Планируешь что-то, и будущее видится ясным и понятным.

А потом – раз! И все. Все твои планы, все твои намерения… Да и сама ты – словно находишься по другую сторону реальности.

И со стороны смотришь на свою прежнюю жизнь.

В том    зазеркальном недавнем прошлом жила девочка, которая очень сильно хотела, чтоб мама ее любила.

В конец концов, Лена, тебе двадцать лет уже. Вполне можно признаться самой себе в том, от чего тщательно пряталась все эти годы.

Очень сильно хочется, чтоб мама любила. Всем. Кому не хочется… Значит раньше хотелось. И все равно, даже во взрослом возрасте нет-нет – и торкнет сердце болью.

И самое забавное, что, пока маленькая, любовь мамы – это нечто    безусловное. Постоянное. Все равно любит же. Даже если ругает. Даже если не звонит часто , не проверяет уроки, не спрашивает , как дела.

А потом что-то происходит, и все трещит. И жизнь твоя трещит.

Ломается, как чипсина, на мелкие осколки.

У меня так в тринадцать лет случилось.

Когда мать уехала за своей любовью    и про меня даже и не вспомнила. Сбагрила бездетному одинокому дяде Коле, своему младшему брату, и счастливо выдохнула.

Дядя Коля тогда работал опером убойного отдела, и тринадцатилетняя племяшка ему вообще никуда не упала. Но заботился. По-своему, по-мужски.