Соединенные Штаты России 2

Скажи лучше, под второй пирамидой тоже есть небесная колесница? Ты же говорил, что их было две?!

Махо немного надулся от собственной важности, и ответил:

— Боги отвернулись от них! И никакие кровавые жертвы им не помогали! Это потому, что в той колеснице прибыли не настоящие боги, а просто их слуги. К той колеснице никогда не было прохода. Ее просто замуровали. А жрецы ее слишком глупы, чтобы помнить об этом.

Рим хмыкнул и спросил:

— А вы, значит, умнее?

Почувствовав недовольство в голосе Разумовского, Махо слегка заюлил:

— О, мой Господин.

Наша семья многие поколения хранила эту тайну. К ней допущены только самые преданные и самые верные. Мои предки служили и хранили тайну долгие сотни лет. Наука передавалась от отца к сыну, а от него к его сыну, а потом к сыну сына… И правила нашей семьи были строги! Прежде чем показать это чудо и дать доказательства для веры, каждый проходил испытание!

— И как же вас испытывали?

— Я прожил семнадцать сезонов, когда мой отец решил, что я готов. Тринадцать дней я просидел в каменной комнате без пищи, воды и света.

Дверь всегда была открыта и я в любой момент мог выйти. Но там, с другой стороны, днем и ночью стояли солдаты и младшие жрецы. Если бы я вышел хоть на миг, я провалил бы испытание. Потом за мной пришел мой отец и велел подняться на вершину. Я шел долго и трудно, и там я окропил ступени собственной кровью и дал клятву богам. Только после этого мне позволил попить, а через три дня отец первый раз привел меня сюда. Каждый тринадцатый день, всю жизнь я спускаюсь сюда с двумя приближенными и молю богов простить грехи предков и вновь распахнуть нам двери. То же самое делал мой отец и отец моего отца.

Слушая эту странноватую речь, все затихли. Масштаб происходящего все же слегка подавлял. Только Задрот, не слишком интересующийся чужими угробленными жизнями, продолжал рассматривать дорожку, отмечая, что сделана она из другого камня. Что по обеим сторонам бордюра, обрамляющего дорожку, проложено что-то типа многослойных медных кабелей в прозрачной изоляции.

Он наклонился и ткнул пальцем в упругий материал, убедившись, что предположение верное.

До пирамиды оставалось еще метров тридцать, когда он спросил:

— Слышь, Махо, а куда деваются излишки энергии?

Жрец, который побаивался Разумовского, четко выделяя в нем главного, все же к синеглазкам относился особенно трепетно. Потому он остановился и недоуменно спросил:

— Эгерн… эрен… Господин мой, я не могу произнести это слово и не понимаю его.