Сокровища Валькирии: Стоящий у Солнца

– И снежный человек у вас есть? – полушутя спросил Русинов.

– А! Кого тут только нет! – отмахнулся ваятель. – Всякой твари по паре. Ноев ковчег, да и все! Место такое! Ты вот говоришь, миллионер я… А я ведь копейки не зарабатываю, пчелы кормят. Они же у меня видел какого размера?

– Посмотри!.. Они же – во! В полпальца, как шершни, – показал Петр Григорьевич. – Их ни ветер, ни мороз не берет. Кругом пчела квелая, болезненная, а у меня – хоть бы что. Сколько она за раз меда тащит? А-а!.. В пять раз больше, чем простая.

Если бы я стал мед сливать в свою речку – до Камы бы воду подсластил! Пей – не хочу!

Через час пчеловод повел его в баню – крепкую, из толстенных бревен. Берендеевский теремок, а не баня!

– Сам рубил? – спросил Русинов.

В бане стоял огненный зной, огромная каменка исходила жаром. Русинов париться любил и в бане толк знал. Сели на полок потеть, Петр Григорьевич не унимался с рассказами. Видимо, он был выдумщик, фантазер и умопомрачительный романтик; все это чудесным образом уживалось в нем с практичностью, мастеровитостью и рассудительностью.

Он и в бане-то без работы сидеть не мог – перевязал потуже распаренный веник, спохватившись, вычистил, выскоблил и отмыл широченную лавку, и так чистую, желтую, словно покрытую воском.

– А ты родом-то отсюда? – спросил Русинов.

– Родом? Нет! – засмеялся он. – Я из-за хребта родом, из Красноярского края. Здесь только двенадцатый год. Пришел на это место, упал в траву и сразу решил – буду здесь жить. Сколько времени потерял зря! В Казахстане пятнадцать лет ни за что ни про что.

Поездил я по земле, да… За двадцать лет актерской жизни сменил двадцать театров!

– Ты что же, Петр Григорьевич, актер, что ли? – удивился Русинов.

– Был актер, – вздохнул он. – В кино снимался… Не видел меня в кино? «Дубровский», «Железный мост», «На семи ветрах»?

– Нет, – смутился Русинов, стараясь припомнить, видел ли такие фильмы, не вспомнил…

– И хорошо, что нет, – обрадовался Петр Григорьевич. – А то меня узнают, а мне так стыдно становится.

Чем я занимался? Эх!..

Они парились с остервенением, лихостью и заводным азартом. Жар перехватывал дыхание – он говорил; ледяная вода в реке останавливала сердце – он говорил! Из сказочника-простачка он превращался в философа, тонкого знатока психологии, творческой природы человека. А после бани и богатого стола с медовухой Петр Григорьевич вдруг принес гитару и запел песни собственного сочинения.

– Хочешь, про твою Москву спою? – вдруг спросил он.