Соловьи

Она возникла, эта дорожка, перед ним, как только он подумал: а примет ли его Елена Сергеевна? И тогда испугался он того, что может случиться, что и не примет. И утомленным мозгом своим он метнулся в сторону, спросил себя: надо ли «вживаться»? Вот тогда утомленный мозг его перестал четко работать, и в нем заговорили голоса.

А внутренних голосов этих Павел Матвеич боялся. Они говорили ему о том, что он нездоров, а больше всего напоминали ему прошлое. Уже не раз доводили они его до отчаяния или вспышки злобы, и ему приходилось усилием воли давить их.

И отмахнувшись от них, Павел Матвеич приподнял голову, положил затекшие руки калачом возле себя и произнес вслух:

— Да, она, пожалуй, что только одна она спасение.

— Вы чего? — отозвался из-под машины Сашка.

Павел Матвеич не расслышал его.

«Да, она одна!»

И он стал думать о Елене Сергеевне. О, этой весной он познал впервые какую-то сладость томления душевного в думах о женщине. В данном случае это была Елена Сергеевна, без которой — ему казалось теперь — и жизни у него нет, и «вживание» его в «среду» не получится, как не получится без нее, не сложится его жизнь сама вообще. Он перебирал в памяти все, что с ним случилось, и ему теперь казалось, что выручить его сможет теперь только женщина.

Павел Матвеич даже и не заметил, как все осмерклось в лесу, забыл и про Сашку и не понял, куда от его глаз исчезли желтые сережки баранчиков, перед самым дубом стоявшая прекрасная рюмка сон-травы. Он даже не заметил того, что творилось в лесу.

А в лесу творилось что-то сказочное. Вначале, когда Сашка начал обрушивать разводным ключом края перекопа под машину, и вечерний, затухающий косой свет в лесу, и пленканье соловьев, и проба голосов, как перед выступлением, — все было вначале обычно, и ничто не нарушало этой обычности.

Но через полчаса все изменилось. Через полчаса, когда в лесу поосмерклось, те соловьи, что были и пели лениво близ поляны, словно как погрудились, сбились ближе к дубу, что стоял посредине поляны, и тогда раздался первый настоящий, концертный посвист какого-то мастера.