Соотношение сил

Этот тенор тоже человек, работа тяжелая, как же не пить?

В папке лежало ее личное дело. Она заерзала на стуле от любопытства. Понимала, что это глупо, заглядывать в папку вряд ли стоит, а все равно очень хотелось, хоть краешком глаза. Слова «не сигнализируете, ни одного сигнала» все не доходили до ее сознания, между тем кадровик повторил их уже несколько раз. Маша почувствовала легкий спазм в желудке и услышала собственный спокойный голос:

– Поводов не было. Ведь нельзя же просто так, для галочки.

Кадровик вдруг оставил узелок, резко подался вперед, перегнулся через стол и прогудел неожиданным басом:

– Не было, говоришь? Для галочки, говоришь? С гражданином Суздальцевым какие у тебя отношения?

На Машу повеяло смесью похмелья и одеколона «Шипр». Она невольно отпрянула, вжалась в спинку стула. Спазм в желудке стал таким сильным, что не давал сказать ни слова. В голове неслось: «Письмо… Агриппина… я никому… только Илье…»

– Молчишь? – спросил кадровик прежним тенором, тягуче, жалобно, почти со слезой.

 – Молчишь, – повторил он утвердительно, словно отвечая самому себе.

– Он был моим партнером, – тихо произнесла Маша, сморщилась от боли, прижала ладони к животу.

– Был партнером. Знаю. Так что же ты не сигнализировала?

Кадровик опять занялся узелком. Руки его тряслись еще сильней. Маша не сомневалась, как только он развяжет эти несчастные ленточки, сразу извлечет из папки то самое письмо.

Острая боль в желудке не отпускала, между лопатками щекотно побежала струйка ледяного пота.

В висках стучало: «Агриппина никому не могла показать письмо, порвала, сожгла, никто не слышал нашего разговора, не видел, как я читала, никто не знает… никто, кроме Ильи…»

Кадровик откинулся назад, локтем отодвинул папку, так и не развязав узелка, устало вздохнул и произнес все тем же монотонным тенором:

– О вражеских высказываниях ты обязана была сигнализировать.

– Он не высказывался. – Маша облизнула пересохшие губы.

 – Он никогда вражески не высказывался. Мы танцевали…

– Все вы тут танцуете и поете. – Кадровик оскалился.

Зубы у него были стальные. Маше хотелось пить. На столе стоял графин с водой, рядом стакан. Но попросить она не решалась. В кино, когда разоблачали врага, он обязательно пил воду, тем самым выдавая себя. Жажда – верный признак скрытого волнения и нечистой совести.

– Он служит в армии, – она сглотнула, глядя на графин.