Распахиваю глаза и мой взгляд тут же падает на отражение в зеркале.
Припереться ко мне почти ночью в палату — это уже за гранью. Он вообще чего-нибудь боится? Есть хоть какая-то граница у этой твари? Как он это делает? Хотя, о чем я? У меня в этом отвратном месте своя личная палата. Что ему стоит с кем-то договориться и здесь переночевать? Когда его руки начинают блуждать по моему животу, где-то на интуитивном уровне чувствую, что все. Сгорели у него предохранители.
Он разворачивает меня к себе лицом и стоит только ощутить его губы на своих, как понимаю, что от него пахнет алкоголем.
Терпеть его поцелуи, когда он трезвый — еще куда ни шло, но сейчас нет, ибо понимаю, что на этом он не остановится.
Когда мне удается вырваться из его объятий, я отскакиваю на шаг назад, но он тут же ловит меня за запястье, тянет на себя и валит на кровать.
— Игорь, хватит. Ты что тут вообще делаешь? — упираюсь ладонью ему в грудь и замечаю его совершенно пьяные глаза и улыбку до ушей.
— Соскучился. Как будто месяц тебя не видел.
У врачей узнал, что ты уже в норме, сразу примчался, как смог, — наклоняется, чтобы в очередной раз поцеловать, но в этот раз мне удается увернуться.
— Я не в норме. У меня еще температура. И вообще дышать тяжело.
На удивление, он отпускает мои руки и сам садится на кровать. Тянет ладонь к моему лбу, а затем кончиками пальцев проводит по шее вниз. Если сейчас я его ударю, то это будет излишняя демонстрация моего здоровья и не только. Одно дело не целоваться, ибо «дышать тяжело», другое шандарахнуть его от простых, по сути, невинных прикосновений.
— Ты не горячая. Думаю, что температура уже в норме.
— Я знаю свое тело. Я не в норме.
— А я не знаю. Твое тело, — тут же добавляет он. Язык мой враг.
— А ты знаешь, что будет, если кто-нибудь здесь узнает, что взрослый дяденька пришел к малолетке. Тебя могут посадить.
— Малыш, возраст сексуального согласия с шестнадцати. Снеж, я не могу больше. Не бойся, все нормально будет.
Ну все, сердце от страха забивается аритмией и на глазах появляются слезы.
— Но ты обещал, — Боже, как же жалко сейчас звучит мой голос. И, тем не менее, мое нытье на Игоря, кажется, действует.
— Ладно, если ты приведешь хоть один довод, что изменится от нескольких месяцев, так уж и быть, поиграю еще в хорошего и терпеливого мальчика и подожду до заветных семнадцати.
Да ничего не изменится, ни через четыре месяца, ни через четыре года!
— Я так хочу. Меня так воспитывали. Я же не прошу ждать до восемнадцати.
