Совдетство. Школьные окна

«Скоро будет амнистия, но пощады не жди…» На роковой камень упала моя слеза, сначала одна, потому другая…

Все, что произойдет дальше, я представил себе так ярко, точно перед глазами в ускоренном темпе прокрутили цветной кинофильм. Скоро приедет Антонов, допросит, составит протокол и увезет в детскую комнату милиции, где меня поставят на учет, взяв, возможно, отпечатки пальцев. А это значит: еще один серьезный проступок, и я окажусь в колонии для малолеток. Сразу, за одно лишь разбитое окно, туда не отправят, лишь внесут в черный список.

Но не это самое страшное, куда хуже другое: Лиду вызовут в милицию и отдадут меня под расписку, хорошо, если сегодня же вечером, а если только завтра… Маман будет сходить с ума, звонить в больницы: «К вам не поступал мальчик, четырнадцать лет, светленький, зовут Юра Полуяков, при нем были краски и кисточки…» – «Нет, не поступал…» И вдруг вызов в милицию! Примчавшись в отделение, она сначала не поверит, мол, мой сын не мог совершить такое, его с кем-то перепутали или оболгали, как Сашу Косарева, но ей предъявят неопровержимые улики, а также мое чистосердечное признание с личной подписью, которую я придумал совсем недавно, изнывая на уроке биологии, исчеркав всю промокашку. Осознав, наконец, что ее сын – хулиган, Лида сникнет и заплачет тоненьким голоском, как на похоронах Жоржика, комкая в руке платочек.

Но это только начало. О происшествии, конечно же, прознают в райкоме – доложат.

Лиду вызовет самый главный секретарь. Я вообразил, как она в своем темно-синем костюме долго идет по бесконечной ковровой дорожке к большому двухтумбовому столу, тесно уставленному телефонами, и замирает, опустив голову со свежей завивкой. Начальник сначала будет долго сверлить ее взглядом, а потом, подобно беспощадному Пельше, потребует с таким же акцентом, как у Эммы Герхардовны:

– Товарищ Полуякова, поскольку вы не могли воспитать достойного сына, а вырастили погромщика и окновышибалу, вам нельзя впредь носить высокое звание коммуниста.

Билет-т на стол-л!

И несчастная маман, обливаясь слезами, выложит свою красную книжицу, над которой всегда тряслась как ненормальная. Однажды я прибежал с улицы, где мы строили запруду, пытаясь остановить весенний ручей, и попросил десять копеек, чтобы купить у старьевщика сахарного петушка на палочке.

– Принеси кошелек из сумки! – сказала она, не отрываясь от штопки.