Совдетство. Школьные окна

– Что? Точно! Откуда знаешь? – Тренер глянул с удивлением теперь уже на меня.

– Да так, интересуюсь…

– А ты не простой паренек!

Я не стал объяснять, откуда у меня такие сведения. Как учит Ирина Анатольевна: кто мало думает, тот много говорит. Чтобы людям, особенно девочкам, с тобой было интересно, никогда не выбалтывай все, что тебе известно, оставь на потом. Любопытство – это поводок, на нем можно водить женщину за собой, как болонку.

– И вас тоже? – осторожно уточнил я.

– Увы, увы, увы… – погрустнела она. – Я тоже женщина.

Что же касается друзей-поэтов, дело было так: однажды в нашу изостудию влетела библиотекарша Нинель Антоновна и закричала, волнуясь:

– Олег Иванович, у нас… у нас в гостях… Безыменский и Рудерман, а в зале три с половиной калеки. Это скандал! Он видел Ленина!

– Не важно. Кто-то из них. Ольга Петровна велела согнать на встречу все кружки и студии. Это приказ!

– И фотокружок? – ревниво уточнил Озин.

– Уже там! Мягкая игрушка тоже.

– Тогда ничего не поделаешь. Пошли, ребята!

Так я увидел знаменитых комсомольских поэтов.

Рудерман был вялый, лысый и тощий, как мультяшный Кощей, да еще в очках со стеклами, похожими на лупы. Безыменский, наоборот, оказался бодрым, упитанным, лохматым. У него изо рта торчали в разные стороны прокуренные зубы. А на пиджаке было тесно от значков и медалей. Когда он размахивал руками, награды звенели. Поэты вспоминали юность, читали нам стихи, рассказывали про свою вечную дружбу и постоянно обнимались, как победители на Эльбе. Безыменский декламировал громко, завывая, гримасничая, но меня его строчки как-то не тронули, они напоминали отрядные речевки:

А вот стихи Рудермана, хотя читал он монотонно, без выражения, из последних сил, – запали в память:

Это, наверное, потому что я и сам нередко летаю во сне.

Сначала приходит уверенность в том, что это в принципе возможно, надо только работать руками, как птица крыльями. Сказано – сделано: машу, машу, машу и никак не могу оторваться от земли. Пацаны, глядя на мои старания, хохочут и обзываются, но я не оставляю усилий, и вот, наконец, мои кеды, к всеобщему удивлению, отрываются от земли на несколько сантиметров, потом на метр, я, набирая скорость, поднимаюсь все выше и выше, ловко уворачиваясь сперва от птиц, а потом от самолетов. Встречный ветер свистит в ушах, ерошит волосы, бьет в лицо, как на американских горках, а в паху нарастает холодящая тяжесть, и вот дома внизу становятся маленькими, словно спичечные коробки, а люди кажутся точками.