Совдетство. Школьные окна

Мы прождали часа полтора, потом я чихнул, и бусина сама выскочила, как пуля, укатившись под ноги пациентам. Оглядывая очередь, я, умудренный годами, подивился, сколько же глупых и опасных бед постоянно приключается с людьми. В коридоре сидели граждане с подозрением на переломы, баюкая пострадавшие руки, как младенцев. Один пацан держал напоказ палец, прокушенный собакой, ему пообещали сто уколов от бешенства, и он тут же смылся. Был дядька, умудрившийся вогнать ударом молотка в руку кровельный гвоздь, и теперь он боялся выдернуть его: шляпка так и торчала из ладони.

Выглянула медсестра, чтобы вызвать в кабинет нового пациента, увидела окровавленные кудри Андрюхи, не уронившего, кстати, ни слезинки, и приказала:

– С травмой головы заходим!

– Моя очередь! – взревел мужик с гвоздем.

– А ты, христосик, потерпи чуток, не маленький! – осадила она.

Калгаш вышел от врача улыбаясь, голова забинтована, как у Щорса. Нам с Колькой потом объявили благодарность на сборе дружины, что не бросили товарища в беде, спасли от сотрясения мозга и заражения крови.

Я, скосив глаза, искал в лице Винограда, подбившего Андрюху на безрассудство, хотя бы тень раскаяния, но он был невозмутим.

Колька, после того как всплыла правда про его отца-полярника, сильно изменился и стал всем пакостить.

К слову сказать, с малых лет у Калгаша чисто девчачья внешность: голубые глаза, губки бантиком, румяные щеки, вздернутый нос и золотистые кудри. Бабушка Аня таких зовет «анделами».

– Не андел – ангел! – с укором поправляет свою неграмотную мать тетя Клава, окончившая целую семилетку.

– Не учи! Сама знаю. Ангелы с крылышками, а это детки такие – анделы…

Калгаш от своей недостойной пацана красивости всегда страдал и смалу дрался в основном из-за того, что кто-то дразнил его девчонкой, он с удовлетворением принимал все отметины мальчишеской судьбы, а их щедро оставляла на его лице и теле суровая дворовая жизнь. Особенно он гордился великолепным шрамом в том месте, где ему зашивали бровь, рассеченную об угол скамейки. Сначала Андрюха, повинуясь желанию своей строгой мамаши, безропотно носил золотые кудри почти до плеч, и учителя, всегда строгие к вихрам и прядям, которые они называли обидным словом «патлы», на шевелюру Калгаша откровенно любовались и разрешали не стричь.

Даже придирчивая Истеричка смотрела на него с плохо скрываемой завистью.

– Нет, Ир, – говорила она нашей классной руководительнице, – как все-таки несправедлива природа! Ну зачем Калгашникову такие кудри? Ни к чему.