Спа-салон Шахерезады

Комнатка, которую Простаков назвал каптеркой, выглядела, по сравнению с прежними помещениями, просто роскошно. Тут имелась мебель, на стене висел рукомойник, и вообще было видно, что тут обитали нормальные люди, а не какие-то бродяги и перекати-поле.

– Ой, тут даже коврик на полу есть!

В углу даже сохранились икона и лампадка перед ней. Анна Сергеевна перекрестилась и затеплила огонек, который озарил все вокруг теплым и живым светом.

– Годится! – подвел итог Игорь.

– Да! И что тут нам могло не понравиться?

– Подумаешь, не беда!

– Света тоже нет.

Электричество давно отрубили.

– Керосинку включим. Или фонарик. Или даже при лампадке переждем.

– Нет, без электричества вам тут все равно темно будет, – продолжал сомневаться Простаков. – Вот сами убедитесь! Я сейчас выйду и прикрою дверь.

Фима сама не понимала, что заставило ее подать голос. Какая-то непонятная тревога охватила ее. И ведь на этот раз она успела сказать то, что хотела. Но Простаков ее то ли не услышал, то ли не обратил внимания. Он вышел за дверь и плотно ее прикрыл.

Снаружи послышался звук задвигающегося засова, а потом наступила тишина.

Прошло несколько секунд, но ничего не происходило.

– Эй, ты там? – позвал Игорь.

– Ха-ха! Это вы там, а я тут.

– Да. Пару дней и при свечах посидеть можно.

Но Простаков в ответ издал лишь короткий смешок, а дверь не открыл.

– Хорош уже шутки шутить. Открывай!

– Посидите пока тут. Целей будете.

– И сколько нам тут сидеть?

– Ну… неделю или две.

– Ты же говорил, максимум пару дней.

– А я не знаю, сколько нужно, чтобы человек от голода и жажды окочурился.

Поэтому и неувязочка в ответах.

– А я и не шучу. Или вы думали, что я из-за какой-то чокнутой старушенции останусь ни с чем? Фиг два!

– Ты что? О чем ты говоришь? Какая еще старушенция?

– Сумасшедшая бабка, которая на старости лет совсем сбрендила и решила все свое громадное состояние оставить двум сироткам. Ах они бедненькие, выросли без родительской любви, никогда не знали тепла и ласки. А может, я тоже рос без любви! Пусть родители у меня и имелись, но ласкать они меня не спешили, больше ругали да гнобили.

И что? Только потому, что мне доставались зуботычины от родного папаши, а не от приемного, я должен теперь остаться нищим? Слышишь, Анечка?

– Ты о ком говоришь сейчас?

– О тебе, сестренка! О тебе, родная!

Анна Сергеевна молчала. Кажется, разнообразное количество братьев, которые вырисовывались у нее в последнее время, совершенно шокировало бедную учительницу. Фима ее где-то понимала.