Но если зверь остается дикий, то он начинает на людей нападать, скот жрать. И чем больше он становится, тем страшнее. Может целую деревню разорить за ночь. Хозяин может приказать людей не трогать, а если нет его, то зверь опасен очень становится.
— Стало быть, не приручил никто, — вздохнул второй мальчишка, — жалко его. Я видел издалека. Красивый. А покажешь?
— Ладно, — засмеялся Митка, — дня через два вместе пойдем к яме. Как раз от голода и жажды ослабнет. Добьем.
Мои глаза заволокла пелена слез. Я закрыла рот руками, чтобы случайно не всхлипнуть и не выдать свое присутствие, а заодно и слишком эмоциональную реакцию.
— Так ты, значит, не убил его, а уже похваляешься, — разочарованно протянул один из дворовых работников. Может, он сбежит еще.
Я насторожилась.
— Не сбежит, там хитрая ловушка. Крылья связаны, лапа перебита, в бочине рана, — ответил Митка, — денек-другой и эта тварь подохнет без еды и воды.
Раздался дружный хохот. А я поняла, что это мой шанс. Надо сбежать в лес, найти мою драконшу и спасти ее.
Судя по словам Митки, вероятность выжить у нее есть, и очень большая. Надо только освободить крылья, что сама она сделать не сможет.
Понятно, что сразу улететь будет нельзя. Едва ли ослабленный дракон и себя в воздух сможет поднять. Однако, это будет шанс на спасение. Для Сахарка сейчас, для меня — в будущем.
Я даже как-то забыла об обвинениях, которые мне предъявили несколькими часами ранее. Все это сейчас казалось таким незначительным.
Я воровато оглянулась.
Пройти незамеченной к выходу нельзя. Отрезок коридора между комнатами прислуги и выходом на улицу отлично просматривается из кухни.
Пока еще никто не заметил, что меня нет, но если я прямо сейчас пройду мимо и не остановлюсь поболтать с остальными, то это может показаться подозрительным. Подумают, что я решила сбежать, воспользовавшись суматохой.
Я вытерла остатки слез. Не время оплакивать свою судьбу и прощаться с Сахарком. Надо незаметно выбираться.
Метнулась в комнату, схватила передник и чулки, а потом незаметно прошмыгнула в купальню.
Схватила там таз, плеснула в него воды, бросила белье. Побрызгала на себя, чтобы было ощущение, что я провела последние полчаса за стиркой. А затем прямо так, с тазиком и мокрым платьем невозмутимо двинулась к выходу.
Что может быть необычного в девушке, которая постирала белье и идет на улицу, чтобы его развесить? Даже мое красное от слез лицо можно было принять за воспаленное от попавшего в глаза мыло.
