Спасти 6-го

Однако сегодня сил не хватало даже на улыбку, настолько выхолощенной я себя чувствовала.

Порывисто вздохнув, я залезла под одеяло, нащупала телефон и нажала кнопку повторного набора.

— Это Джоуи. Вы знаете, что делать.

— Не люблю тебя, сволочь, — с надрывом прошептала я в трубку после гудка. По щеке скатилась слезинка, и я крепко зажмурилась. — Совсем-совсем не люблю.

Очередная попытка завязать

28 декабря 2004 года

Джоуи

Отец начал бухать раньше, чем мама успела разделать индейку, и остаток Рождества я гасил скандалы и защищал мелких от папашиных кулаков.

В очередной отцовский запой я вдруг увидел себя со стороны. Увидел по-настоящему, не предвзято.

Загнанного.

Задыхающегося под бременем ответственности и гнетущей несправедливости.

Озлобленного.

Вечного мальчика для битья.

Впрочем, все эти эпитеты меркли по сравнению с чувством стыда, обрушившегося на меня рождественским вечером, когда я пытался вырвать у отца бутылку виски и снова понял, что смотрю на себя в будущем.

Жизнь неоднократно укладывала меня на лопатки, однако суровое, неумолимое осознание, что я превращаюсь в Тедди Линча, всякий раз заставляло задуматься: а стоит ли подниматься?

Словно побитый пес, я мечтал забиться в конуру и зализать раны.

А ран у меня было в избытке.

Я разваливался на части и отчетливо понимал: мать права, это и есть мое будущее.

Если ничего не поменять, я стану тем, кого ненавижу больше всех на свете.

Такими темпами мне суждено уподобиться отцу, Дрико, Шейну Холланду, Дэнни Фитцу, Филли Хеффернану, их отцам и прочим ублюдкам, которые бухают, нюхают и трахают все, что шевелится.

Во мне почти не осталось ничего человеческого, рассудок требовал остановиться, пока не поздно.

Мне было омерзительно сознавать, как низко я пал.

Но больше всего меня терзали стыд и чувство вины перед Моллой.

Отчаяние и боль в ее взгляде — та самая боль, что навеки поселилась в материнских глазах, — отчетливо врезались мне в память, и даже время не могло их искоренить.

Ее страдальческая гримаса, когда я удирал из окна спальни, обиженные интонации, жестокие слова, брошенные в порыве отчаяния... все это случилось по моей вине.

Я причинил ей боль, вложил в уста эти фразы.

Я.

Не отец.

Не мать.

Все из-за меня."

"Перспектива окончательно рухнуть в пропасть пугала меня до усрачки, а риск повторить судьбу родителей подействовал как пресловутый пинок.

Именно он побудил меня надолго запереться в сортире в обнимку с унитазом.