Я протянула ей ключ, и она первой вошла в квартиру, беспокойно оглядываясь, а я поняла, что долго так не протяну, все это просто не для меня. Так, чего доброго, с катушек съедешь. Я повалилась в кресло, лишь только смогла его достигнуть, и закрыла глаза, отказываясь иметь с этим миром что-либо общее. Однако Марье надо было сообщить о моем открытии, и я сказала:
– За нами следят. Синий «Опель».
– Это не тот, что во двор въехал?
Я кинулась к окну и в самом деле обнаружила машину возле соседнего подъезда.
– Я с ума сойду, – на всякий случай пожаловалась я.
Марья кивнула и по обыкновению предложила:
– Надо помолиться.
– Давай, – без особой охоты согласилась я – работать в таком состоянии я все равно не смогу, а Марьин голос успокаивает.
Она достала заветную тетрадь и полчаса читала молитвы, очень выразительно, даже прослезилась один раз – не я, Марья. А я искала выход из создавшегося положения. Не нашла.
Марья покончила с молитвами, сложила на коленях ладошки и торжественно начала:
– Была я сегодня в храме, с батюшкой советовалась.
Батюшка старенький, добрый, терпеливо все выслушал. Короче, Сима, нам надо его убить.
– Кого? – спросила я, не очень-то вслушиваясь в ее слова. Я разглядывала ногти на левой руке, один мне не нравился, не дай бог сломается.
– Серегу. Мужа твоего.
Тут до меня дошло, я перевела взгляд на Марью и нахмурилась.
– Неужто батюшка такое посоветовал? А как же Священное Писание?
– «Око за око, зуб за зуб».
– Это я уже слышала.
– Хорошо, пожалуйста, другое. «Не мир я принес вам, а меч».
– А это к нашей ситуации подходит?
– Еще бы. Этот гад задумал тебя убить, не просто задумал, он уже предпринял ряд попыток. И мы должны спокойно ждать, когда нас на кладбище снесут?
– Нет, ждать мне этого совершенно не хочется. Но неужто батюшка так прямо и сказал: убейте мужа?
– Он сказал, что свою жизнь, которая дадена нам господом, надо беречь: нет худшего греха, чем самоубийство. Самоубийц даже не отпевают и на кладбище не хоронят, то есть страшнее этого греха вообще ничего нет; любой другой, пожалуйста, запросто отмолишь, если время есть, а этот – ни-ни.
– Господи, кто ж говорит о самоубийстве?
– Никто, то есть я батюшку как следует выспросила на этот счет, а потом говорю: если один человек задумал меня убить и зовет: приходи туда-то и туда-то, я тебя убью, и я его послушаю, а он меня убьет, не равносильно ли это самоубийству? Батюшка сказал: так оно и есть.
