Спрингфилд [СИ]

Она с упоением рассказывала про молодых людей с ирокезами в Восточном Берлине и в футболках с надписью «хуй», про секс-шопы и как ее приняли за проститутку в мини-юбке и каракулевой шубке, которые она надевала, наслаждаясь свободой, про гостиницу «Берлин», с верхнего этажа которой видно Западный Берлин, который сияет, а Восточный, как огромная лужа мутной воды. Но потом она стала рассказывать, что в зарубежье только враги, что в Европе все нищие и замерзают без нашего газа, что скоро они там все вымрут. И все это говорила с французской помадой Yves Saint Laurent на губах.

Когда я думаю о детстве в Тольятти

я вспоминаю что все друг друга за что-то да ненавидели

Ненавидели но почему-то всем врали что все хорошо

И мне показалось что так невозможно

и однажды мертвые встанут

Они сломают железобетонные стены надгробия и плотины

Где учат на военных корреспондентов я не знал. На журфаки я не прошел, но попадал на бюджет философского факультета ВШЭ в последней волне, и нужно было срочно ехать и подавать документы.

Я сказал об этом матери, но она сказала: «И кем ты будешь? Нищим философом?». Да пусть так. Философы хотя бы умные. Они хотя бы живут не здесь. Они хотя бы не треплются не затыкаясь про вражду и силу. Я не хотел быть никаким директором. Мне хотелось быть Анной Политковской, Куртом Кобейном и Бритни Спирс одновременно.

Денег на поездку в Москву она не дала. Она сказала, что я буду учиться на экономиста в Тольятти на платном.

— Будешь работать в офисе вместо меня, — сказала она. — Я буду ездить к маме.

Нужно, чтобы кто-то поддерживал бизнес.

— Он развалился, — ответил я и это было правдой. И добавил, что я ни за что не встану на ее место, потому что оно мертвое. И что дешевле всего было отпустить меня на бюджет в Москву. Тольятти умирал, мы в нем чахли, мы маялись в душных десятых годах и вместе со всей страной медленно становились беднее.

— Исключено, — сказала она. — Ты должен заниматься имущественным вопросом.

— Ты мной расплачиваешься, — сказал я.

— Почему тебе так трудно просто сделать, что я говорю?

Я сказал ей, что она дура, раз хочет тратить кредитные деньги на изучение математики, по которой у меня всю жизнь было между двойкой и тройкой.

— Перейдешь на бюджет, — отвечала она.

Мы сторговались, что я буду учиться в Самарском национальном на платном. Изучать математику в экономике. Я сказал ей, что это ее выбор. А она сказала, что у меня нет выбора.

— У меня ЕГЭ тридцать по математике, — говорил я. — И девяносто восемь по истории.