Она опять уставилась на него, и он снова потерял мысль.
– Да, но все остальное, – сказала она растерянно и смешно почесала в затылке. – Кто-то же украл эти дурацкие кольца у Терезы Васильевны! Кто-то разбил трансформатор, изуродовал ваш велосипед и бросил его так, чтобы все подумали, что это ваших рук дело! Кто?! И зачем?! И кто залез в ваш дом и все там разгромил?..
– Нет, не так, – подумав, возразил Плетнев и стал качаться на стуле. – Все это правильные вопросы, но их следует задавать в определенном порядке.
– В каком, Алеша?!
Что ты будешь делать! Ему так нравилось, как она выговаривала – Алеша.
Ему нравилось, как Элли называет его по имени, а ее мать гладит его по голове.
Матери и дочери – такая странная история. Такая нерушимая связь. Он не понимал этого раньше, а теперь понял.
Почему не понимал, он же взрослый человек!
Не переживай, мальчик…
– Все ваши вопросы, – заговорил он решительно, – слишком… финальные, понимаете? На них невозможно ответить, потому что сначала нужно ответить на другие.
– Какие?
– Я подслушал разговор в тот день, когда вы стукнули меня по голове. Какая-то женщина в кустах говорила, что этого так не оставит, найдет управу, что-то такое. Это не было… болтовней, понимаете?.. Все всерьез. Я тогда здесь никого не знал и голос тоже не узнал. Потом Федор по телефону угрожал кому-то, я тоже слышал. Да он и не особенно скрывался! Позавчера я видел, как из его дома выскочила Женя, вся в слезах. Что она там делала? Что могло произойти?
– Женя? – недоверчиво переспросила Элли.
– Из дома Федора?
– Вот именно.
– А вы…
– Я не ошибся, ничего не перепутал, мне не померещилось, и галлюцинациями я не страдаю!
– Зато я страдаю! – провозгласила Нателла Георгиевна басом. – Мне везде мерещатся медведи, да, мальчик?..
– Я не мальчик!
– Положить тебе в кофе сгущенки, э?.. У нас есть отличная, самая натуральная, почти что советская!..
– Я не пью кофе со сгущенкой. Я вообще сладкий не пью.
Нателла установила на стол кофейник, полюбовалась на него и как-то очень ловко, в одну секунду, собрала все со стола и подала чистые чашки.
Солнце сверкало в голубых и золотых прожилках, отражалось от них. Потом она куда-то выбежала, вернулась с подносом, на котором было что-то аппетитно наставлено, и оказалось, что почти пустой после завтрака стол вновь ломится от разных угощений.
Плетнев даже не понял, как это вышло.
Нателла налила ему кофе.
– Что ты смотришь? Я же грузинская женщина, а не какая-то там эмансипированная.
