Ничего не видно, кроме плотных листьев, зарослей буйных цветов и шмеля, который все качался.
Другой голос что-то прогудел в ответ, он не расслышал, и первый, напористый, сердитый, женский продолжал:
– Я тебя в покое не оставлю! А будешь кочевряжиться, посажу на фиг! Ты со мной шутки вздумал шутить?!
Ах, как знал Плетнев эти напористые, сердитые, определенные женские голоса! У него вдруг зашумело в голове, кровь бросилась в лицо, как будто невидимая женщина за кустами разговаривала именно с ним, и он быстро зашагал прочь, стараясь не слушать, но все-таки расслышал еще:
– Кишка у тебя тонка! Ты мне-то не грозись, не грозись! Мужик ты или нет?! Все равно по-моему будет! А ты думай!.
.
Мужик ты или нет – так спрашивала у него, Плетнева, Оксана, и глаза у нее сверкали. Впрочем, сверкали не только глаза, но и шея. Она любила бриллианты, и на ее шее они лежали широкой полосой всегда, даже на пляже!
Мужик ты или нет, в конце концов?! Ты что, не видишь, что происходит?! Ты, ты во всем виноват!
Плетнев зашвырнул морковку, потерявшую всякий вкус, и почти побежал вдоль дороги, только чтоб не слышать ясный и обвиняющий женский голос, с разгону влетел в какие-то колкие ветки, больно хлестнувшие по лицу, и только тут остановился.
…Что за нервические припадки?! Этот голос в зарослях уж точно не имеет к тебе отношения! Ты заплатил за все, счета закрыты. Никто больше не посмеет так разговаривать с тобой.
Он вытер пот со лба и глубоко вздохнул.
Прошлого нет, кончилось. Правда, настоящее все никак не начнется, а будущего, кажется, и вовсе…
Тут у него перед глазами вдруг что-то мелькнуло, он даже отшатнуться не успел, как будто свистнуло, дернулись ветки, раздался рык, голова треснула надвое со странным арбузным звуком, и Плетнев подумал отчетливо: надо же, а я так и не понял, как именно следует начинать жизнь заново. Наверное, как-то можно было начать, а я не успел.
– …Да не могла я его убить, ну что ты!.
. Я совсем легонько палочкой тюкнула!
– Он же не дышит!
– Дышит, дышит, ты просто не слышишь.
– А ты слышишь?! Сто раз я тебе говорила!
– Ну, водичкой, водичкой полей еще!
Раздался плеск, потом какой-то то ли вздох, то ли стон, и в лицо ему полетела вода. Плетнев замотал головой, замычал и сел, не открывая глаз.
– Говорю же, все в порядке! Дай я сама!
Снова плеск, вздох, снова вода, только теперь так много, как будто слон дунул из хобота.
