Мы тогда совершенно искренне выдвигали политику на первое место в жизни, и те указания, что доходили до нас, казались чем-то священным, непререкаемым, не подлежащим сомнению. Наши заявления, что мы готовы пожертвовать всем ради партии, во имя нужд политики, не были лицемерием. А уж если можно отдать жизнь, то что говорить о личных страданиях!
Ведь мы были молоды!
Мы были чисты, наивны, еще не обрели собственных взглядов, не умели отличать правду от лжи. О политике мы говорили ежедневно, но разве разбирались мы в ней?! И о партии говорили каждый день, но разве мы понимали, что такое партия?! Нет, к политике нас тянуло тщеславие, и нам мешал страх впасть в ошибку, подвергнуться критике, боязнь чувств — нестандартных, презираемых.
Это и была мелкобуржуазность, а мы полагали, будто иначе нельзя. Потому-то некоторые и стали козырять принадлежностью к партии, утверждали, будто представляют партию в целом, и мы, считая их олицетворением партии, почитали их, подчинялись и твердо шли за ними, даже перешагивая через собственную боль.
Все это мы в те годы считали естественным и разумным. Смели ли мы даже подумать о каком-то там «самостоятельном мышлении»? Нет, как могли мы тогда понять и решить что-либо? Мы не знали жизни, мало учились, более того, презирали тех, кто тянулся к книгам и осмеливался хоть в чем-то отходить от установленных правил! Я и сама изучала лишь то, что спускалось сверху, а все прочее игнорировала. Так было и в экспедиции, и в партшколе. В экспедиции под влиянием Ло Цюня я начала было перестраиваться, но меня быстренько отправили в партшколу.
Тогдашняя я и сегодняшняя Чжоу Юйчжэнь несопоставимы.
Нельзя, однако, сказать, что я так легко решилась порвать с ним. Помню, когда У Яо приехал в партшколу и от имени парткома Особого района официально сообщил мне, что Ло Цюнь стал врагом партии, правым элементом и что, кроме того, большие сомнения вызывает его моральный облик и поэтому я обязана размежеваться с ним, я потеряла сознание. Три дня не приходила в себя и лишь на четвертый, когда У Яо и парторг школы провели со мной беседу, требуя определить свою позицию, сделала то, чего от меня требовали.
Разрывом с Ло Цюнем я показала, что стою на платформе партии и между нами нет ничего общего. В тот же день я в письме высказала свою позицию Ло Цюню — и с той поры погребла его в тайниках сердца! При людях его не поминала, и другие в моем присутствии не заговаривали об этом деле… Так я никогда и не спросила, как он стал правым, в чем его вина.
