Заблестевшие в уголках ее глаз прозрачные слезинки медленно скатились на белоснежную подушку. Еле слышно она произнесла:
— Мне… не… подняться…
Фу Цзяцзе припал к ней и зарыдал как ребенок.
— Я не уберег тебя…
Но когда он снова поднял на нее полные слез глаза, он опешил: остановившийся взгляд Лу, как и прежде, был устремлен в одну точку и выражал тупое безразличие к его плачу, к самим звукам его голоса, ко всему, что происходило вокруг. На шум в палату поспешил лечащий врач. Он сразу понял ситуацию.
— Доктор Лу очень слаба, — обратился он к Фу Цзяцзе, — и с ней нельзя так долго разговаривать!
И Фу Цзяцзе до конца дня не проронил больше ни слова.
Сгустились сумерки. Лу слегка оживилась и, повернувшись к мужу, силилась что-то сказать ему.
— Вэньтин, что ты хочешь? Скажи! — схватив ее за руку, взмолился Фу.
С трудом она произнесла:
— Юаньюаню… купи белые кеды…
— Завтра же куплю, — ответил он, смахивая невольно навернувшиеся на глаза слезы.
Она, казалось, хотела сказать что-то еще. Наконец до него донеслись слова:
— Заплети косички… Цзяцзя…
— Обязательно заплету…
Она лежала сомкнув губы, обессиленная, не произнося больше ни звука.
21
Через два дня Фу Цзяцзе получил письмо, отправленное с аэродрома. Распечатав его, он прочел:"
"«Вэньтин.
Кто знает, прочтешь ли ты мое письмо. Возможно, ему не суждено дойти до адресата. Уверена, что этого не случится. Сейчас ты тяжело больна, но ты поправишься, я знаю. Тебе дано многое совершить в жизни, наступает твой звездный час, не покидай же нас так рано!
Вчера вечером, когда мы с Лю зашли попрощаться с тобой, ты была в забытьи.
Дела и хлопоты перед отъездом помешали нам навестить тебя сегодня утром. При мысли о том, что наше вчерашнее свидание может оказаться последним, мое сердце обливается кровью. Нашей дружбе, начавшейся со студенческой скамьи, больше двадцати лет. Думала ли я, что нам, знавшим друг друга лучше, чем самих себя, предстоит такое прощание!
Я пишу тебе из зала ожидания пекинского аэропорта.
Ты знаешь, где я сейчас стою? На втором этаже, у витрины художественных изделий. Здесь никого нет — лишь выставленные под стеклом безделушки. Помнишь? Перед нашим первым путешествием на самолете мы тоже поднялись сюда, на второй этаж, и долго любовались ими. Тебе больше всего пришелся по душе тонкой работы нарцисс в вазе, на нежных зеленых листочках которого сверкали капельки росы. Цветок был совсем как живой. Ты нагнулась посмотреть на цену и в испуге отпрянула.
