С первого взгляда — по небрежному кивку Хоу Юна, по разбросанным для форсу вещам: дорогому баулу, портфелю, жевательной резинке, которую бесплатно раздают в самолете, иностранным журналам с яркими блестящими обложками — он сразу догадался, что тот в душе готов испепелить его своим презрением, но, не теряя самообладания, спокойно присел у кровати на складном стуле и тоном старшего спросил:
— Ну, выкладывай, надолго ли приехал, где думаешь остановиться?
Хоу Юн, не поднимая головы, вложил авиабилет в изящный кошелек из змеиной кожи.
"
"— Буду жить столько, сколько захочу, — с вызовом ответил он, — и там, где захочу.
Это означало, что он приехал ненадолго и, как всегда, остановится у них. По этому поводу, недоумевая, почему Хоу Юн предпочитает тесную квартиру в Дундане, где и без него не повернуться, просторной и комфортабельной квартире тестя, как-то раз Цай Боду заговорил с Хоу Жуем: «Не пойму, ведь сын Хоу Юна живет там с бабушкой и дедушкой. Да и сообщение с городом оттуда удобнее, почему же он каждый раз стесняет вас?» Хоу Жуй, стараясь скрыть за шуткой неловкость, ответил: «Ты драматург, это по твоей части — разбираться с подтекстом, а я подожду, пока ты откроешь мне глаза».
На самом деле Хоу Жуй хорошо знал, что брату в той семье жилось несладко. Тесть с тещей вроде бы неплохо относились к зятю, зато шурины и невестка не скрывали дурного расположения, считая чужаком, который нагрел руки на их беде. Не позволяя себе при всех оскорблять Хоу Юна, они, однако, ни во что не ставили его, открыто упрекали сестру за неравный брак, с явной неохотой представляли его гостям и не упускали случая поиздеваться над оплошностями и «темнотой» человека не их круга.
Понятно, что Хоу Юн чувствовал себя в их доме точно на раскаленной сковородке. Там он вечно был на задворках, на второстепенных ролях, тогда как в своей семье в Дундане — на главных.
Хоу Юн убрал с кровати вещи и с хмурым видом направился к зеркалу. Продираясь в тесноте по узкому проходу в комнате, он отпихнул с дороги плетеный стул, подошел к криво висящему на стене зеркалу и принялся выдавливать под носом прыщ.
Тот уже нарывал. Отразившаяся в зеркале обстановка была так неприглядна, что он готов был разнести все вдребезги, расправиться, как с этим прыщом. «Собачья конура!» — в сердцах вскричал он, что было, конечно, несправедливо, комнату точнее было бы назвать «норой». Да, именно это слово как нельзя лучше подходило к убогому жилью семьи Хоу.
