— Характеристика у него хорошая, в личном деле все замечательно. Отличник боевой подготовки, более того, сбежал из душманского плена, помог своим товарищам. У них была непростая судьба, но в итоге все живы. Все как один, отзывались о Громове хорошо. Я считаю, почему бы и не наградить парня?
Намеренно выдержав короткую паузу, Кикоть продолжил.
— Да только вот мое командование не очень довольно, хочет вычеркнуть его из списка тех, кого планируют награждать на День Победы. Я в этом совершенно не заинтересован, мне, в общем-то, все равно, получит этот Громов какие-то лавры или нет… Но работа, есть работа.
Лично его не знаю, но другие говорят, что он не конфликтный, исполнительный. Это так?
— Не знаю. Говорю же, я его до той операции вообще не знал.
Кикоть понимал, что там было что-то еще, что не попало в официальный отчет. Скорее всего, сержанту приказали молчать. Приказать мог только Игнатьев, как старший офицер. Вот только сержанту вряд ли был по душе такой приказ.
— Ну, понятно, — чекист принялся собирать бумаги со стола.
— Жаль… Только я по секрету скажу, что приказ еще не готов и Громова оттуда можно легко убрать. Наверное, мне придется говорить с вашим младшим офицером, этим, как его… Печенкиным! Возможно, он расскажет мне что-то такое, чтобы этого выскочку поставить на место?
Снова пауза. Майор отметил, что сержант задумался.
— А чем этот Громов вам не угодил? — не сдержавшись, спросил Парамонов.
— Мне — ничем! — сделав абсолютно безразличный вид, ответил Кикоть.
— Мне вообще все равно, моя задача просто проверить, кто и за что будет награждаться. И сократить это число.
Сержант задумался. А Кикоть тактично не мешал, он просто деловито собирал листы бумаги, при этом понимая, что Парамонов практически попался на заброшенный им крючок. Награды это всегда хорошо, особенно, если другим их не давали, а тебе да…
— А если я вам расскажу, что там произошло, могу на что-то рассчитывать?
— Хм… Ну, могу замолвить словечко кому нужно.
Глядишь, орден Красной Звезды получите. Но это так, между нами.
По лицу сержанта было видно, что тот заглотил наживку. А казался неприступным.
— Ну, этот Громов был странным! — вздохнув, произнес тот. — Как будто не ефрейтор, а минимум капитан. Но очень молодой. Почти с самого начала операции, он ни с кем не разговаривал, кроме Игнатьева. Оружия ему не выдали. А едва началась та бойня у кишлака, Громов куда-то пропал, действовал самостоятельно.
