Стальные небеса

 – Куда деваться, буду пробовать.

– А сама привязка к амулету происходит так…

Следующие несколько минут сестра подробно описывала мне последовательность ритуала, а я старательно запоминала, жалея, что негде записать. Впрочем, ничего сложного там не было.

– Я и Ангелине напишу, – сказала Василина в конце своего рассказа. – У нее-то точно выйдет. И Поле позвоню. И еще… если у меня с амулетами получится, я пришлю тебе несколько штук, Марин. Только придется подождать, пока я их сделаю… И, уверена, Ани тоже сделает для тебя и Дармоншира…

– Спасибо, – голос мой охрип, на глаза навернулись слезы.

Сестра повторила огнедуху мои слова, и я прощалась уже под довольное фырканье и урчание, напоминающее гул огня в печной трубе.

После разговора с сестрой я прежде всего зашла к леди Шарлотте – она ушла отдохнуть и выпить чаю в свои покои, – и я, опустившись напротив нее в кресло, сжала руки и сбивчиво, не понимая вообще, что хочу от нее услышать и даже боясь думать в сторону какой-то надежды, рассказала про змей, и про ветер, ставший вдруг ураганным, и про похолодевший браслет Люка.

Свекровь слушала меня, то и дело поднося ко рту чашку с чаем. Одета она была в свободное фиолетовое платье, глаза ее были темными, огромными, страдающими. Я видела в них отражение своей боли, и тяжело было добавлять еще – от глупых надежд.

– Я не знаю, что думать, – закончила я, едва удерживаясь от того, чтобы не начать снова расчесывать руки. – Вы говорили, что браслеты становятся лечебными в крепком браке. А не помните, действовал браслет у вашего отца после смерти вашей матери?

– Действовал, Марина, – ответила леди Лотта сочувственно, и у меня внутри все оборвалось. Хотя я ведь понимала, что пытаюсь поверить в невозможное. – Отец не снимал его до смерти. Он ведь не женился повторно.

– А почему мог похолодеть браслет Люка? – упрямо продолжила я, вглядываясь в нее и ругая себя за то, что бережу, тревожу, заставляю и ее переживать еще больше.

Свекровь поставила чашку и вдруг, закрыв глаза, с нажимом потерла переносицу. А когда открыла – глаза ее были покрасневшими, влажными. И губы – горько изогнутыми, и лицо – почти белым.

– Я не знаю, Марина, – сказала она тяжело. – Не помню такого у отца.