Они поклялись поддерживать друг друга в эту осень и зиму, потому что предчувствовали серьезные изменения в жизни.
Фанни с удвоенной энергией осваивала обязанности по дому. Мистер Сидни вдохновлял ее на это. Домосед по натуре, он восхищался уютными жилищами, и она старалась изо всех сил, чтобы он оказывался именно в той обстановке, которую любит. Постепенно старый бабушкин дом менялся к лучшему. Мистер Сидни стал приходить чаще, тем самым показывая, что понижение статуса семьи Шоу для него не играет никакой роли.
Фан опасалась, что Сидни переключит внимание на Полли, когда та вернется в город, но скоро успокоилась.
Он относился к мисс Мильтон как к другу семьи, не более, а Полли и не думала испытывать на нем свои чары. Она теперь реже бывала у Шоу. «Я сейчас не нужна Фан», – считала она. После работы она возвращалась домой, читала и рукодельничала до самой ночи.
Все заметили, как она изменилась. Уилл беспокоился из-за ее худобы, бледности и вялости. Он пытался ее встряхнуть, рассмешить и вел себя с ней до того дурашливо, что она то и дело взрывалась и одергивала его.
Он бы совсем приуныл, если бы не Мод, которая, повзрослев на год, сделалась очень важной и свысока нагружала его множеством поручений, тем самым очень его забавляя.
С Запада по-прежнему приходили смутные новости. На осторожные расспросы Фан брат отвечал то ли в шутку, то ли всерьез, расхваливая вовсю «прекрасную мисс Бейли» и намекая, что «охвачен безнадежной страстью», но из его слов было непонятно – к кому. То ли он смеялся над ними, то ли скрывал за шуточками ужасную для Полли правду.
– Ничего, я выжму из него все, когда он приедет, – пообещала Фан, когда они с Полли в очередной раз сравнивали письма обоих братьев. Из них девушки сделали вывод, что мужчины – самые раздражающие и скупые на информацию существа на свете. Том продолжал их потчевать шуточками, а Нэд распространялся только о работе, полностью игнорируя тему Марии Бейли.
Промучившись от неизвестности целых шесть месяцев, Полли извелась и осунулась до такой степени, что, глянув однажды в зеркало на свое лицо с голубоватыми прожилками на висках и огромными глазами, она подумала: «Возможно, этой весной одуванчики расцветут на моей могиле».
Но прежде чем умереть, она хотела увидеться с Томом, и по мере того как время визита его приближалось, она мучилась то от надежды, то от страха, и ее дни проходили в лихорадочном волнении. К ней вернулся румянец, лишив ее «интересной бледности». Так прошло время до мая.
