На верхней полке в майонезе и приправах мариновалась курица. Ее надо было запечь, но какой уже смысл?
Пусть стоит до утра. А я лягу спать пораньше, чтобы этот новый год скорее закончился. Ждать больше некого и нечего.
Голова разболелась, спина заныла, ноги налились свинцовой тяжестью — все болячки мгновенно дали о себе знать. От радостного оживления не осталось и следа. Я потянулась за тонометром в шкафу, чтобы смерить давление, но в дверь позвонили, рука дернулась — и вещи с верхней полки посыпались на пол: салфетки, аптечка, швейный набор.
И кого там принесла нелегкая?
Раздраженная, я посмотрела в глазок: на лестничной клетке стоял тучный мужчина в черном пуховике.
— Кто там?
— Мария Львовна? Это по поводу наследства и завещания.
— Какого наследства и завещания?
— Покойного Ивана Громова.
Судорожно сглотнув, я приоткрыла дверь на цепочке. Мужчина за порогом имел крайне неприятную наружность. Щеки толстые, красные, глаза маленькие, свинячьи, нос картошкой и второй подбородок, лежащий поверх мокрого, заснеженного шарфа.
— Ваня умер год назад. О каком наследстве вы говорите? Никакого завещания не было.
— Эта квартира, — в глазах-щелках, заплывших жиром, зажегся алчный огонек.
— Принадлежит мне и его детям.
— Вот именно! — воскликнул толстяк, и от избытка эмоций его второй подбородок заколыхался. — Его детям. Всем. Троим.
— Двоим, — поправила я, ежась от холода, проникающего в прихожую с лестничной клетки.
Надо скорее избавиться от странного гостя, пока не простудилась.
Шутка ли захворать в таком возрасте.
— Троим, — возразил тучный господин в пуховике.
— Двоим. Мне лучше знать, сколько у нас с Ваней детей. Кто вы? Что вам надо?
— Я сын Ивана Громова. Вашего мужа. А вот, — он сунул мне под нос какую-то бумажку, — его завещание. У меня доля в этой квартире.
— Что за чушь вы городите? Как смеете осквернять светлую память моего супруга! — возмущенная до глубины души, я попыталась закрыть дверь, но незнакомец вовремя успел подставить ногу.
Дверь уперлась в черный ботинок с шапкой налипшего снега.
— И вовсе это не чушь. Вы прочтите, прочтите, что написано в документе, — и толстяк снова затряс своей писулькой.
Не было у Ванюши никаких детей, кроме Игорька и Славика. Наш брак у него первый и единственный, а я его первая и единственная женщина. Поженились, когда нам было по двадцать лет, и с тех пор на сторону не глядели.
— Вон отсюда, мошенник! Я полицию вызову.
