Без него ничего не скажешь достоверного, ничего не нарисуешь подлинного.
Из Асино шел пешком с тяжелым рюкзаком на спине. Дорога грязная, лужи разлились, поля пестрые.
Потом задымились дома Кусковой. Сжалось сердце. Все здесь исхожено, измерено ногами.
Пройдя проулок, остановился и долго смотрел на избу своих. О чем думал? Непередаваемо. Обо всем и будто бы ни о чем.
В избу вошел не сразу. Посмотрел в окна. Была одна мать. Постучал в раму. Она встретила меня в прихожей, заплакала, запричитала:
— Кормилец! И стали-то мы старые и никому не нужные! Как живем? Кошки сырую картошку едят.
— Действительно, деталь небывалая.
На кровати, скрюченный под шубой, лежал отец.
Он потянулся ко мне руками, заплакал, затрясся, произнося что-то неясное.
Я припал к его лицу губами. Жар так и пылал. Потом прибежали Прасковья, Нюра, ребятишки. Ребятишки все выросли, и я никого из них не узнал.
На минуту от всех плачущих лиц меня охватило такое отчаяние, такое уныние, что я почувствовал головокружение.
— Ну, ничего, ничего, не расстраивайтесь, — кажется, сказал я, стараясь сдержаться от нахлынувших рыданий.
Наконец стали разговаривать. Со слезами, с всхлипами Нюра и Прасковья сообщили, хотя я и знал это, о гибели на фронте Лизы и Анатолия. И дальше все нерадостное: о ранении Антона, о втором ранении Александра.
Я окинул взглядом всех сидящих в избе: постаревшие, осунувшиеся лица, скорбь в глазах, напряжение до страдания.
— Хлеб-то есть? — спросил я.
— В феврале выдавали два раза, в марте раза три, а последние семь дней ничего не дают.
Картоха спасает.
Я тяжко вздохнул.
А отец все стонал и стонал. Я попросил термометр. Он нашелся в буфете на полочке. Температура 39,4. На ходиках, висевших на стене, было всего лишь полчаса третьего. Температура могла подняться еще выше.
— Лекарства у вас есть?
Что-то нашлось: аспирин или стрептоцид. Дал отцу выпить. Температура снизилась. Под вечер отец приподнялся.
— Что, утро или вечер? — спросил он.
— Темнеет.
— А Готя вчера приехал?
Придя в себя, он стал плакать, жаловаться на болезнь, на старость, на вынужденное безделье.
Жалко мне стало его: охотник, силач, ходок, не знавший устали…
Вечером говорили обо всех и обо всем.
Поздно вышел во двор. Месяц стоял над землей неподвижно и совсем какой-то белый. Было так тихо, что вспомнилась фраза из охотничьего обихода в тайге: «Тихо-то как. Кажется, сам Бог уснул».
5 апреля
Очнулся от приглушенного говора. Понял: в избу собрались бабы.
