Купец заметил движение плеч будущего старшего приказчика, расценил это как проявление робости, степенно погладил бороду:
— Не извольте беспокоиться, Северьян Архипыч. Мой товар у варнаков не в почете. Чтобы его сбыть, надо трижды постараться, а им недосуг. Да и сам я известен тут каждому разбойнику семьдесят семь раз.
— А почему не более и не менее, а семьдесят семь раз? — спросил Шубников, приметив в раннем вечернем сумраке далекий-предалекий огонек, настороженно мерцавший в степной дали.
— А потому, Северьян Архипыч, что еду по этим местам туда-сюда семьдесят седьмой раз.
— И все по торговым нуждам в столице? — осведомился Шубников.
— Многократно, но не только езживал в столицу, случались дела и ближе — в Омске или Перьми. А особенно приходилось часто бывать в Ирбите. Знатные ярмарки бывали там.
— Петра Иваныч, верховые нагоняют нас, — вдруг оборачиваясь на облучке сухопарым телом, сказал ямщик.
Макушин изогнулся, вытянул шею, сдвинул широкополую шляпу, всматривался в даль дороги:
— Не вижу никого, Прохор.
— А я слышу, Петра Иваныч, топот копыт, — подставляя ухо под порывы легкого ветерка, проговорил ямщик.
Насторожился и Шубников. Напряженно вскинул голову, осматривал степное раздолье, изрезанное увалами, похожими на морские волны.
— А я не вижу, — сказал он, но тут же добавил: — А слышать — слышу.
— Ну, бог с ними, с верховыми. На то он и тракт, чтобы по нему денно и нощно пешие и верховые сновали. Нам сие не касаемо, — успокоил себя и ямщика и Шубникова Макушин.
— Погоняй-ка коней повеселее, Прохор!
Ямщик пронзительно засвистел, вскинул ременный бич, задергал волосяными вожжами:
— Но-но, соколики!
Тележка загремела ослабевшими гайками, заскрипели рессоры, из-под копыт коней полетели куски слежавшейся земли, пропитанной дневным обильным дождем.
И тут сквозь все дорожные звуки послышался откуда-то слева, со стороны той части тележки, на которой сидел Шубников, четкий, повелительный голос:
— Эй, господин Макушин! Немедля придержи коней! Придержи!
— Кто это там меня окликает?! Останови, Прохор, — велел Макушин.
Кони не успели еще встать окончательно, как тележку окружили семь верховых полицейских.
Макушин соскочил с тележки и тут же сел обратно, опасаясь быть опрокинутым наземь грудью оседланного жеребца, из ноздрей которого летели брызги пены.
— О, Василий Васильевич, что за надобность нагонять меня?! — воскликнул Макушин, подбирая ноги в бизоновых сапогах под тележку.
