Статус: все сложно

Пячусь назад и чуть не падаю, зацепившись каблуком о плиточный шов. Глеб ловит меня и заключает в объятия. Я слышу как он дышит. Вдыхает мой аромат. Так часто, словно изголодал.

Я вцепилась в его плечи, ногтями продавливая тонкую ткань рубашки. Ему больно или, как минимум, неприятно. Но не убираю руки. Оставляю следы. Чтобы помнил.

И отпускать его не хочу. Ведь мне так нравится этот тяжелый сандал, который застревает в носу, щекочет. Этот запах я готова пить, как эликсир. Самый вкусный, дурманящий и родной.

– Мила, зачем? А? Вот зачем? Скажи мне, пожалуйста? – Шепчет мне на ухо, зло проговаривая каждую букву и каждый слог.

От этого шипения становится дурно. Он злой сейчас. Глеб очень зол.

– Потому что я устала, Навицкий. Устала быть удобной всем. Быть правильной, комфортной. Быть той, с которой просто хорошо и уютно. Родители, что все время загоняли меня в рамки этой идеальности, ты, который разрушал эти рамки, но так и не огородил своими. Вы все пытались меня сделать такой, какая я нужна именно вам.

А я … – также шепчу. Говорить сложно. Слова даются с трудом. Горло сковывает, а перед глазами плывет. – Я просто хотела, чтобы меня любили. Какая есть. Такую все правильную, но со своими особенностями. Идеальную, но с маленькими изъянами, хорошую, но иногда превращающуюся в самую настоящую ведьму.

– Какая же ты дура, Апраксина, – он касается виска. Коротко целует, но не отрывает губ. Спускается вниз, покрывает щеки, подбородок, губы, кончик носа такими же короткими поцелуями. Рвано, но с неописуемой нежностью.

– Да, я дура. Что снова хотела тебе поверить. Попробовать снова, дать нам шанс."

"– Так в чем проблема, Мила? – Он повышает на меня голос. Его пальцы перебирают распущенные волосы и жесткой хваткой оттягивает их. Непроизвольно откидываюсь назад. Он смотрит на меня сверху вниз. Изучает. И взгляд этот и разжигает огонь внутри, и морозит кожу. Снова полярно, снова противоречиво. От этого безумства можно сойти с ума, свихнуться, потерять рассудок. Ведь хочу его поцеловать, до дрожи в руках как хочу, но запрещаю себе.

Нельзя, уже нельзя. Дура я.

– Отпусти меня, Глеб. Все кончено.

Он будто не слышит меня. Так же смотрит.

– Ты меня любишь, Мила? – нежные нотки в голосе. И я готова во всем сознаться. Улыбка в следующую секунд может озариться на лице. А руки начинают жить отдельной жизнью – снова гладить его плечи, зарываться в его короткие волосы.

– Люблю, Навицкий. Всегда любила. Всегда ждала. Всегда верила. А теперь отпусти меня.