Сто удач и одно невезение

　– Дикость и чушь! Суеверия бабкины! Места запретные! Вот у меня вахта в запой уйдет, так с меня десять шкур спустят, да такого наваляют, что любое запретное детским утренником покажется! Мужики, надо лететь!

Летчики переглянулись, молча совещаясь, второй пилот пожал плечами, дескать, тебе решать, старшой. Командир помолчал, подумал и решил:

– А чё, Иваныч, давай!　– взбодрился второй пилот.　– Да ладно, пронесет небось!

– «Пронесет!» – передразнил недовольно командир.　– Еще один птенец-юнец на мою голову образовался! Ты там, Юрик, не был, только понаслышке о тех местах, а я в прошлый раз еле машину и свою жопу унес.

Пронесет тебя поносом испужным, а не бреющим по верхам!

Захар в наушники, которые на него надели, как и положено в вертолете, слышал переговоры экипажа и диспетчера, потерявшего на пару минут дар речи, когда Иваныч ему объявил о решении лететь через Черное озеро.

– Вы что, мужики, охренели?　– после продолжительной паузы поинтересовался диспетчер.

　– Или перепились там?

– Ты давай веди!　– одернул Иваныч.　– Не засоряй эфир болтовней неуставной!

– Ну, как знаете… – пролепетал потрясенный диспетчер.

Погода и на самом деле как сбесилась: снег вперемешку с дождем, и все это крутилось-вертелось, подгоняемое порывами ветра. Но стоило отлететь на десяток километров и лечь на курс – как в другую страну попали: солнце, подмороженное легким молодым ранним августовским морозцем, ширь бескрайняя – красота!

– Может, повезет,　– услышал Захар в наушниках голос Иваныча,　– озеро туманом прикроет.

В прошлый раз так и было, да и мужики говорили, что обычно над ним туман стелется.

– Подлетаем,　– каким-то придушенным тенором оповестил Юрик.

Захар прилип к иллюминатору, стараясь разглядеть, что там за озеро такое загадочное, что даже бывалых мужиков пугало до оторопи. Видимость стояла кристально-прозрачная, до горизонта, во все стороны, еще не тундра, но уже и не тайга – пограничье.

Высокие деревья островками среди низкорослых и проплешин без растений, и только на краю самого густого и темного ельника по земле стелился густой молочно-белый туман. Захар присмотрелся. Странный это был туман – переливался разными красками, то розоватыми рассветными отблесками, то голубовато-снежным холодом и постоянно перемещался, не клочками, поддуваемыми ветрами, а как большое пуховое одеяло, всей массой.